Барсуки
Шрифт:
Усевшись, он оглядел всех, наклонился пощупать носок сапога, расстегнул черную тужурку, застегнутую наглухо, и засмеялся, поглядывая на молчащих хозяев.
– А мы к вам в гости пришли, – с добродушной хитротцой произнес он Анисье, которая дрожащей рукой переставляла с места на место крынки молока.
– Другого-те времени нельзя было выбрать?.. – тихо спросил Семен. Поесть не дадите, ходите...
– Нельзя, товарищ, – строго пояснил Грохотов, но строгость не шла к простецкому его лицу. – Вас-то много, а я один всего! – и он
– Это действительно, немного вас! – вслух подумал Семен и нарочно-грубо кашлянул.
– Немного, немного, товарищ, – согласился Грохотов. – А нет ли, тетка, попить чего? – он подмигнул настороженной Анисье. – Кваску там с мятой, наварили небось... к Петрову-то дню!
– Было бы что варить-те! – проворчала Анисья, не сводя глаз с крынки молока. – Хлеб-те до последней колосины весь изъели... Прожились совсем!
– Чего и не было, все прожили! – загрохотал Петя и переглянулся с Лызловым, стоявшим у порога. – Ну, что ж, пойдем, поищем, – и встал.
Он постучал о печку согнутым пальцем, притворившись, будто прислушивается:
– Тут нет ли... Ты как полагаешь, Матвей Максимыч?
– Ищите, где хотите, больше нету... – сказала Анисья и сухо поджала губы. – Снесла вам четыре пуда. Нету больше...
– Нету?.. – в притворной задумчивости повторил Грохотов. – Ну, молись, бабка, Федору Студиту... – и, быстро перейдя сени, Грохотов вошел в горену.
Тут было заметно прохладней, не было мух, пахло скиснувшим молоком и лежалым мужиковским скарбом. Молоко стояло в каморке направо.
– Послушь, братишка, – остановил Грохотова Семен. – Говорит мать нету. Почему не веришь?
Петя не ответил, постоял с полминуты, принюхиваясь, и вдруг указал красноармейцам на пол горены, простеленный домотканной пестрой дерюжкой.
– Вскрывай пол! – сердито приказал он, но обернулся взглянуть на Анисью.
– Зубов-то не скаль, – со злом за мать сказал Семен. – Ты ломай, раз тебе приказано ломать. А зубов не показывай!..
– Не вяжись... – добродушно огрызнулся Грохотов, следя за работой красноармейцев. – Все равно, братишка, сейчас драться не стану. Жарко... вот потом, по холодку!..
А те уж делали свое дело быстро и ловко, без особых повреждений; чувствовался навык в их точных и уверенных движеньях. Отняв топором боковой плинтус, шедший во всю длину горены, один легко, как спичку, приподнял топором половицу. Другой попридержал ее и с колен заглянул вовнутрь, почти касаясь щекой чисто выметенного пола.
– ...есть! – сказал он без всякого оживления, даже со скукой.
Подошел заглянуть и Матвей Лызлов. Заглянув, покачал головой и отошел назад.
– Много?.. – лениво спросил Грохотов.
– Да найдется, – отвечал за Лызлова другой красноармеец, рыжеватенький, работая уже над третьей половицей. – Соломой тут укрыто, не видать.
– А клейно работают, – восхитился Савелий их работе. –
Некоторое время только и слышно было поскрипыванье дерева, потом пыхтенье рыжеватенького, выворачивавшего мешки из подполья. Шесть мешков были уже вынесены самим Лызловым и погружены на подводу. На спину ему накладывал рыжеватенький. Когда же рыжеватенький спрятался в подполье, Лызлов просто попросил Семена поднять мешок, и Семен не отказался.
– Скоро, что ли? – появился Васятка в дверях. – Лошадь не стоит.
– Два еще! – прокряхтел голос рыжеватенького из глубины подполья. Запиханы далеко.
– Ты подвяжи лошадь-те к палисадничку, – посоветовал Лызлов сыну, выглядывая в окно и вытирая полой рубахи обильный пот.
И в самом деле, лошадь вся была облеплена паутами и слепнями. Она напрасно дергала кожей и била хвостом. Улица заволакивалась полуденным зноем. Каждый камень горел исступленным теплом, насыщая жаром и без того накаленный воздух. Чьи-то колеса прозвучали сверху, и тотчас же, подымая ленивую, затяжелевшую пыль, хромая в колеях, прокатились вниз Брыкинские колесны, управляемые им самим.
– Эй, Егор Брыкин, Егор Брыкин!.. – закричал ему Лызлов, наполовину высунувшись из окна. – Ты куда катишь?..
– В лес поехал, – остановился тот, сильно придерживая неспокойную по жаре свою кобылку. – Вот по твому мандату сучки еду собирать!..
– Ты б не ездил, – крикнул Лызлов. – Мы сейчас к тебе придем, только вот у Савелья управимся.
– Там бабы у меня остались! – отвечал Брыкин и, подхлестнув кобылку, быстро покатился вниз.
– А ну и ладно, с бабами так с бабами! – вслух согласился Лызлов и, взвалив на спину последний мешок, легко потащил его из горены.
– Ну нет, уж ты уволь, Матвей Максимыч, – сказал Грохотов ему вдогон, отдуваясь и расправляя плечи. – После полудня уж отправимся... А теперь соснуть бы часок-другой... жару переспать!
Все двинулись медленно вслед за Лызловым, вон из горены, на крыльцо.
– Эй, товарищ, – остановил Грохотова Семен голосом придушенным и срывающимся, – а дыру-то кто будет заделывать? – Он показывал рукой на развороченный пол.
– Сам и заделаешь, – нехотя откликнулся Грохотов, сбегая с крыльца.
Семен догнал его уже на улице и сильно выкинул руку на Грохотовское плечо. Откуда-то уже набралось народу, все глядели, видя по решимости Семенова лица, что дело впустую не кончится.
– Я тебе велю дыру заделать, – тихо сказал Семен, дыша утрудненней. Губы его утончились и стали какого-то горохового цвета.
– Сенюшка... отступи, отступи! – вертелась около него мать, со страхом поглядывая на устроенный в Сигнибедовском амбаре ссыпной пункт, о чем гласила и надпись, сделанная дегтем по стене. Оттуда направлялся к месту спора сам продкомиссар в сопровожденьи Лызлова. – Брось, Сенюшка, не к спеху дырка... вечером придешь – заколотишь!