Барон и рыбы
Шрифт:
А когда наконец примечательной деревенькой заинтересовался один немецкий иллюстрированный журнал, в Аруне приступили к постройке богадельни. Но увы, к началу эры оседлости успели возвести только стены, ставшие с тех пор благодарным поводом для полемики во время избирательных кампаний. Несмотря ни на что, большинство арунцев были рады вновь без помех предаваться своей страсти. Как и прежде, дополнительные доходы Аруне приносили паломники. Любители розыгрышей обходили Аруну стороной с тех пор, как там до полусмерти избили одного из них, кому выпало принести часы из Аруны.
Гуляющих вроде Симона арунцы причисляли к паломникам и относились к ним с добродушной снисходительностью, с какой всегда относятся к чужакам непосредственно сподобившиеся благодати. Подход хотя и обобщенный,
Симон утолил голод в несколько запущенном отеле «Au Tic-Tac Espagnol» [27] у церкви. Пока грустный официант обслуживал его, он сидел под потрепанным зонтом и размышлял о событиях прошлой ночи. Все, кто первый раз в жизни летает без всяких аппаратов и физических фокусов, непременно задумываются об этом на следующий день. Не просто жирное, но к тому же еще и жесткое баранье жаркое располагало к медитации.
Без сомнения, летать — занятие очень приятное, если делаешь это по собственному желанию. Именно на это обстоятельство г-жа Сампротти и намекала. Он столь мало был повинен в левитации, что именно поэтому чувствовал себя виноватым, полагая, что все остальные: барон, Пепи, г-жа Сампротти, Теано, вся Пантикоза и Аруна будут косо поглядывать на него, как на баловня слепой судьбы. Если бы он заслужил этот двусмысленный подарок, если бы завоевывал каждый сантиметр упорными тренировками! Последовавшее за появлением Теано падение его абсолютно не смущало. Удивительно, но он был твердо уверен, что теперь, когда ухватил фортуну за косу, все остальное — дело упражнения. Но как бы чистосердечно он ни старался объяснить другому принципы полета, ему это не удалось бы. В детстве в книжках о путешествиях он читал об аскетах, которым после долгих лет поста и молитв удавалось на метр-другой подняться над землей, но только напрягая все силы и на несколько жалких секунд. Как показал случай с Теано, собраться ему тоже необходимо, но только от него зависит, как высоко и далеко он полетит и полетит ли вообще. Но почему — оставалось неясным. Просто так — и все. Ему открылось, буквально, новое измерение, а он вдруг почувствовал, словно что-то утратил. Печальный официант только головой покачал, когда Симон сунул ему в руку крупную купюру и, не попрощавшись, устремился к церкви.
27
«Испанский Тик-так» (фр.).
Паломников в церкви не было. Причетник с метровой длины метлой шаркал по левому приделу, сметая пыль с алтарей. Он буркнул что-то неприветливое, но вскоре согласился на подкрепленную некоей суммой вежливую просьбу Симона открыть крипту {131} , где хранилась икона.
Крипта представляла собой низкое помещение с опирающимся на грубые колонны сводом, насквозь пропахшее ладаном. Христос с циферблатом венчал варварски раззолоченный алтарь, перед ним между трехногих серебряных подсвечников стояли трогательно-беспомощные банки из-под варенья с букетами полевых цветов. Прохладная тишина, стоявшая под землей, цепенила, и Симону, преклонившему колени на жесткой скамеечке и молившемуся про себя, казалось, что она ложится ему на сердце. Он расстегнул пиджак, хотя было и не жарко.
Между алтарем и лестницей наверх, как раз посреди крипты, стоял открытый римский саркофаг, точь-в-точь такой же, как виденный Симоном в окрестностях Пантикозы в роли водопойной колоды. Но здесь задача у него была иная. Он почти доверху был полон дарами, приносимыми по обету, главным образом всевозможных размеров и форм часами, а также изображениями солнца и планет из золота и серебра. Среди часов Симон разглядел даже маленькую,
И тут Симон сделал нечто очень странное, чему долго потом не мог найти объяснения. Он вдруг понял, что не может уйти, не внеся своей лепты в сокровища саркофага. Сначала он подумал о часах, но они были слишком велики и не пролезали, а ему не хотелось звать причетника или тем более священника, чтобы отомкнуть тяжелый замок, запиравший решетку. Он вытащил из внутреннего кармана пиджака бумажник, из бумажника — проветренную, но все еще слегка попахивающую чесноком записку прелестной кузины: «La Hirondelle, Aix en Provence, 27i`eme juillet 1832 Minuit precis», скатал ее в трубочку и просунул сквозь решетку. Увидев, как она приземлилась между золотыми дамскими часиками с эмалью и дорогим хронометром какого-то футбольного орбитра, он тут же пожалел о содеянном. Он так рассердился, что чуть не забыл преклонить колени перед алтарем. Еще не сойдя с террасы перед церковью, он занес послание кузины в записную книжку: на тот случай, если когда-нибудь попадет в Прованс.
В обратный путь он пустился в элегическом настроении, размышляя о бренности и смысле бытия, пока не заметил на развилке указатель с черной рукой, вытянувшей палец в сторону Терракиты. Конечно, он не упустил возможности осмотреть эту известнейшую фабрику по производству яиц из известняка.
Уже со следующего поворота содержавшейся в большом порядке дороги он приметил элегантную трубу в виде коринфской колонны, над акантовой капителью которой поднимались рыжеватые облачка дыма. Директор лично познакомил любознательного иностранца со всеми стадиями производственного процесса, начав с осмотра в подзорную трубу находившейся в нескольких километрах каменоломни. За ним последовали мешалки, модельные мастерские и печи для обжига, а завершилась экскурсия гордостью фирмы, выставочным залом, где можно было осмотреть наиболее удачные изделия. Яйца, продемонстрированные Симону, были так похожи на настоящие, что он охотно поверил в историю о белой наседке породы леггорн, высидевшей в голландском местечке Бокельдам настоящую известняковую курицу, недолго, правда, прожившую. На память Симон купил у усердно улыбавшегося и потиравшего руки директора «Настоящее яйцо из Терракиты», решив в порядке эксперимента подложить одной из куриц г-жи Сампротти произведение искусства, роскошно упакованное в выложенный бархатом кожаный футляр.
Скромное совершенство яйца, болтавшегося в изящном сверточке у него в левом кармане, вернуло Симону временно пошатнувшуюся веру в людей и будущее. Прекрасно и бесконечно творение, а человек тщится встать над ним. Маленькое яйцо из известняка — символ борьбы и непременной, хотя и далекой пока, победы. Высокие цели барона и его соратников, чудеса техники и возвышенные произведения искусства — все было в яйце, все выводилось из идеи яйца. Нет, ни одной курице не будет позволено осквернить его своим хвостом!
Когда Симон вошел во двор Дублонного дома, навстречу ему бросилась Теано и сообщила доставленные самолично г-ном городским врачом новости о том, что тяжело больной барон найден в лачуге пастуха недалеко от Иркиды.
— Господи! — воскликнул Симон. — А Пепи?
Теано со слезами на глазах пожала плечами:
— Понятия не имею. Тетя уверяет, что он умер, тело его в этой отвратительной пещере, а душа на небесах, он ведь был хорошим человеком! О Симон, ну почему же так! Почему тетя со всем своим ясновидением не смогла этого предотвратить?
— Ты же сама видела: она пыталась, на этом самом месте во дворе, до того, как они ушли.
— Слишком поздно! Если бы она раньше…
— Не думаю, что она вообще могла бы успеть. Вчера она сказала правду. Так Пепи умер!
— Ты действительно думаешь, что она и на этот раз права?
— Он умер! — Симон стиснул зубы; ему стыдно было влажной полоски на щеке. — Знаешь, он был тут моим единственным другом. Бароном я восхищаюсь, но Пепи… Пойдем со мной к врачу?