Барнаша
Шрифт:
Любите врагов ваших. Немыслимо! Не будь я Ормусом, египетским жрецом, человеком не страстей, а дела — я бы заплакал, наверное. Я мало знаю тех, кто и ближних любит. Сам я не способен возлюбить врага, знаю точно. Может, когда увижу его мёртвым, и то потому, что так спокойней. Но когда он сказал: «А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас и благотворите ненавидящим вас, и молитесь за обижающих вас и гонящих вас», даже я почувствовал трепет. Я не из тех, кто последует Иисусу, вот уж что истинно так. Но если я был тронут, что чувствовали его ученики? Особенно эти, «чистые сердцем», из простачков. На Симона-Кифу жаль было смотреть, так растерялся бедняга. Римская статуя Изумления, да и только. Впрочем, Фома не прост, а в глазах были слёзы, на лице восторг. Никакие чудеса, которые мы творили на пару с Иисусом, не поражали их так — в самое сердце, нет, в душу! Кое-что из подобных чудес они видели и ранее — бродячие фокусники
Трудно представить себе подобное совершенство — человека, принявшего заветы Иисуса и живущего по ним. И ведь умница, не стал никого привлекать силой. Поманил их высотой. Будил в них лучшее, что есть — обращался к Богу в человеке. Мало того, что призывал к непротивлению, он объяснил неотвратимость добровольной сдачи. О римляне, позвавшие меня на помощь! Восславьте Ормуса-провидца, Ормуса-гения, ибо сегодня вы получили то, чего жаждали ваши души. Вы получили Основателя имперской религии. Она вырвет любое орудие из рук восставшего раба, она научит покоряться вам добровольно и с радостным чувством исполняемого долга. У меня ещё много дел в этой стране, но миссия моя практически выполнена. Я утвердил всё на камне, на твёрдой скале, никаких размытых песками развалин я, Ормус, жрец Атона, не допускаю!
57. Фома — Нагорная
Кинерет [271] — область изумительной природы и красоты. Тучная земля, восприимчивая ко всякого рода растительности, где рядом процветают ореховые деревья, нуждающиеся в большой прохладе, и пальмы, встречающиеся только в жарких странах, а с последними соседствуют фиговые и масличные деревья, требующие более умеренного климата. Чудная борьба времён года, каждое из которых стремится господствовать в этой местности; благодаря последнему обстоятельству почва приносит самые разные дары не только раз в году, но и в течение всего года беспрерывно. Благороднейшие плоды, виноград и фиги, эта земля родит девять месяцев в году кряду. Великолепно Генисаретское озеро, с чистой и прозрачной водой, окаймлённое песчаными берегами. Вода его прохладна, мягче речной или ключевой, пригодна для питья. Озеро необычайно богато разного рода рыбой, которая по виду своему и вкусу выгодно отличается от рыб других вод…
271
Кинерет (оно же Тивериадское озеро, оно же Галилейское море) — озеро на северо-востоке Израиля.
Почему Учитель так любил собирать людей вокруг Себя под голубыми небесами, на склоне холма, поросшего травой, на берегу озера? Может, затем, чтобы направить помыслы слушателей от созданного людьми к тому, что создал Бог, дать сердцу обрести покой и радость?
Был ранний утренний час. Капернаум только просыпался, приступал к утренним заботам. К холму, возвышавшемуся над городом, потянулись люди. Поначалу их было мало, шли поодиночке, группами по два-три человека. Потом их, стремившихся на вершину холма, становилось всё больше. Шли толпами по десять, по двадцать человек. Большинство из них шли в надежде на чудеса, на исцеления, которыми славился человек по имени Иисус. Они пробирались между скалистых утёсов, возвышающихся по обеим сторонам дороги на холм, стараясь как можно быстрее добраться на плато. Быть поближе к целителю, успеть коснуться его одежды, спросить о чём-то важном, да и просто поглазеть на него, а потом рассказывать соседям и близким — ради этого стоило спешить, наживая боль в боку.
С улыбкой смотрел на толпу спешащих с вершины холма Иуда, сын Шаммаи. Он вместе с другими учениками Мессии был здесь, на плато, довольно давно. Учитель призвал их три дня назад, и они поспешили к нему после долгого расставания. Он, Иуда, спешил не меньше, чем эти путники из города и окрестных сёл. Спешил не ради праздного любопытства, а по зову души. И с самой чистой радостью.
Учитель вошёл в его жизнь полтора года назад. А сколько всего изменилось за это время! Если бы тогда, когда он брёл на первую встречу, содрогаясь от нежелания и неприятия происходящего, кто-нибудь предрёк бы ему сегодняшний день, разве он бы в это поверил? Сегодня он живёт в родном доме, и отец с матерью не могут поверить в своё счастье. Он обрёл женщину, которая разделяет с ним кров, и постель, и даже его воззрения. Можно ли было себе представить, что он посвятит женщину в свои отношения с Учителем, будет пересказывать ей проповеди,
А ведь он мог потерять всё, уйти в общину к ессеям, погубить семью и собственную жизнь. Иуда в ожидании Учителя погрузился в воспоминания.
Нищими, сынами света называли они сами себя. Простецами и немудрёными тоже, в противоположность таннаям, толковавшим законы. Принятое название общины — ессеи — происходило, быть может, от слова хасид — благочестивый, а может быть, судя по написанию этого слова на арамейском — ас-сай-йа — от слов «врачи», «лекари». И благочестивыми, и целителями души, и сынами света были они для Иуды, сына Шаммаи, до тех пор, пока не пришел день его встречи с истинным Мессией.
Он был бы счастлив обрести в них братьев, и был готов это сделать, если бы не семья. Тысячами нитей был он привязан к матери, сестре, отцу. В чём была его вина перед ними? В том, что слова отцовского учения принимал всем сердцем и всей душой, всем разумением своим, а потом понял, что есть ещё большее, чистое и истинное служение Богу? Он не мог объяснить это отцу, долго ждал, что тот поймёт. А когда этого не произошло, то ещё дольше удерживался от решительного поступка. Следовало уйти в общину, но это означало прощание с близкими, окончательный разрыв. А он не мог себе представить, что его любящая мать станет для него не просто чужим человеком, а женщиной, от которой жди одного распутства и недоразумений. А отец, посвятивший жизнь поклонению Господу — человеком, даже соприкосновение с которым оскверняет. И следует тщательно умыть своё тело после общения с ними, не говоря уж о запрете на такое общение. Он же тосковал по ним, если не видел их долго, и мечтал о встрече, пусть недолгой, но такой счастливой. Сестра повисала на его шее, мать проводила нежными руками по волосам и вздыхала, прижимая его к груди. Встречи с отцом были короткими, тот бросал сердитый взгляд и молча, без приветствий, удалялся. И всё же Иуда видел его, и это озаряло сердце радостью — жив, и по-прежнему непреклонен в своём упорстве отец, и значит, всё хорошо, всё прекрасно, как и должно быть. Не мог он отказаться от этих коротких мгновений счастья, пока не мог. Всё остальное, чего требовала от него община, не составляло труда. Общность имущества, вплоть до одежды, занятия земледелием или ремеслом, отказ от чувственных наслаждений с женщиной, длительные богослужения, бесконечные омовения, скудость пищи и многое другое, что отпугивало от ессеев людей обычных, для возвышенной души Иуды было предметом мечтаний. Он хотел так жить, стремился к этому, но пока не мог.
Полученный от отца вызов на встречу Иуда воспринял как знамение. Если отец будет настаивать на возвращении домой и принятии священнического сана, если он заговорит о браке — это конец. Следует уйти, и уже навсегда. Всё равно жить так, как этого хочет для него отец, он не сможет. Он выдержал годовой срок испытания, в общине его уважают и верят ему. Он не должен отвращать от себя единомышленников, а ведь и сегодняшний уход может обернуться для него большими неприятностями.
Он вошёл в дом задолго до назначенного часа. Если это были последние часы его жизни в семье, то он хотел провести их рядом со своей матерью, чтобы поглядеть в эти тоскующие глаза, унести с собой воспоминания о руках, нежно ласкавших его. Он хотел услышать звонкий смех сестры, и был готов даже к её долгому ворчанию в адрес беспутного братца. Он должен был пройти ещё раз по дому, прикоснуться к предметам, которые с этого дня больше не будут ему нужны никогда. Следовало попрощаться со всем, что было его детством.
Он вошёл в её комнату, предупредив через рабыню о своём приходе. Он был потрясён тем, что мать встречала его в постели, а в её ногах сидела перепуганная до смерти, бледная и как будто не замечающая его прихода сестра. Он застыл на пороге, в эту минуту вдруг осознав, что случилась беда.
— Иуда, сынок, подойди, — раздался слабый, но такой знакомый голос.
Он не подошёл, он подлетел к постели. Чтоб быть к ней ближе, упал на колени.
— Что происходит, мама? Почему не послали за мной раньше, если ты болеешь? И почему не предупредили, я ведь кое-чему научился за это время. Я знаю многое о целебных травах, и мог бы захватить что-нибудь с собой…
— Это не болезнь, Й’худа. Просто тревога, и страх, которые не отпускали так долго, что я сдалась и почувствовала себя совсем больной. Я устала ждать тебя, мой мальчик. Я боялась, что ты не появишься совсем, а кроме тебя нам теперь никто не поможет. Отец совсем извёлся, он на себя не похож, и все эти дни я с трудом с ним справляюсь… Взгляни на сестру, она ведь тоже не находит себе места.
— Да что такое случилось, наконец?! Если никто не болен, благодарение Господу, то что с вами происходит?