Барнаша
Шрифт:
— Я хотел бы сказать, — очень решительно, явно волнуясь, заговорил Иосиф. — Неужели нельзя избежать смерти этого молодого человека? Он — единственная опора своего старого отца. Я хорошо знаком с Шаммаи. Они долго не понимали с сыном друг друга, и мать едва пережила их раздор… Не так давно всё у них как будто уладилось. Словно сам Господь заглянул в их дом. Шаммаи дождался внука. Мать не нарадуется на невестку. Сестра Дидима собралась замуж, свадьба объявлена в следующем месяце… Его исчезновение убьёт всякую радость в воспрянувших душах. Я бы не хотел участвовать в подобном, я просто не могу!
— «Не могу»
Отвращение одновременно отразилось на лицах прокуратора и Иосифа. Многие «средства» Ормуса были знакомы им не понаслышке.
Долго, очень долго, за полночь продолжались споры в претории Ирода, за трапезой у прокуратора Иудеи. Тайная вечеря у римлянина в доме…
72. Тайная вечеря
Опасность он не мог не ощутить. Она была рядом, подстерегала на каждом шагу. Саддукеи во главе с Хананом искали его смерти, фарисеи ловили на всяком слове, на всяком его поступке. Всё ближе, ближе стягивался круг недоброжелателей вокруг него. Вчера ещё они устроили ему шумное приветствие, сегодня готовят позор и смерть… Он был уверен в этом так же, как в своей любви к Господу. В любую минуту римляне могли отпустить свою сдерживающую руку. И тогда всё, всё! Что такое это «всё», он не знал точно, мог только догадываться. Тем хуже — простор воображению был открыт.
Он, конечно, не скрывался всерьёз. Если скрываться, то надо уходить из Иерусалима. Здесь каждый знает его в лицо. Если не мальчики в ограде Храма, то камни возопиют [350] , он это знал. По-видимому, каждый из нас, живущих не только телом, но прежде всего — духом, ощущает нечто, когда достигает своего часа. Он, Иисус, достиг. Никогда ни до, ни после он не будет так опасен для власть предержащих, как сейчас. Никогда ещё он не был так силён, а его учение — так притягательно. Его смерть — разумное завершение жизни. Если сейчас умереть, подкрепив своё учение мученической, героической смертью, то оно сможет жить после него долго, в веках. Если это понимает он, то понимают и те, кто ко всему этому его готовил.
350
Евангелие от Луки. 19:39–40.
Иногда его охватывал липкий, всепроникающий страх. Как пойманная в силки птица, билось сердце. Кожа покрывалась холодным потом, в ушах звенело, веки трепетали. Он справлялся с этим, и приходило другое состояние: необъяснимой радости, почти опьянения. Он становился безумно храбр, его охватывало желание всеобщего признания, любви. В такие минуты он тянулся к людям, и больше всего — к ученикам. Ибо они знали его в минуты горя и радости, они его любили, были чем-то обязаны ему. Это старая истина — мы прежде всего любим тех, кого облагодетельствовали сами, и менее всего — тех, кто благодетельствовал нам.
В
Дом на окраине Иерусалима, на юго-западе, всегда открыт для Иисуса. Двоюродная сестра Иосифа со стороны отца, не матери, Мариам, и сын её Марк — многократно проверенные люди. И если вначале они принимали его из благодарности Иосифу, то теперь — из любви к нему самому, Иисусу. Он не злоупотребляет их гостеприимством, поэтому можно ради такого редкого случая, в предпраздничный день, просить родню об услуге. Пусть накроют стол из средств, отпускаемых Иосифом. А он с учениками, и самой главной своей слушательницей и ученицей — женой — отдохнут немного. Опасность, что кружит возле него, совершенно замучила всех его близких. Они имеют право хоть на малую толику покоя.
То был четверг, утро, тринадцатое нисана. Благодатный день весны, месяца зелёных колосьев. Синева небес, лёгкий ветерок, запах свежести, предшествующий запаху цветения. Завтра, правда, должно было свершиться заклание агнцев. Он не любил время, когда приносят жертвы, и жертвенный дым, плывущий к небесам, никогда не радовал его душу. Но ведь не его это грех, и не его глупость. Можно ли хоть однажды порадовать душу, не беря на себя все грехи Израиля? Он хотел это сделать. Он это сделает…
Они собрались в верхней горнице дома Мариам-вдовы в назначенное время. Тревога вновь омрачила его душу, когда среди них не оказалось Фомы. Почему? Ученик его был не из тех, кто мог забыть долг. Не захотеть быть рядом с Учителем в день общего собрания за столом — это так не похоже на Дидима!
— Остался на женской половине дома. Я вчера передал ему Твоё приглашение, Учитель, но он так торопился к жене, что едва ли обратил на меня внимание, — ответствовал казначей, Иуда, расспрашиваемый Иисусом. — Уж если Дидим прижмётся к жене, то его не оторвать. Я думаю, что он теперь вовсе от нас уйдет. Зачем ему подвергать свою жизнь опасности? У него есть отец, помимо Небесного, уж он-то о нём позаботится. Да и жена согреет.
Тут взгляд Иуды упал на Марию, одиноко стоящую в глубине горницы, и он прикусил язык. Левий Матфей счёл нужным вмешаться:
— Дидима могло задержать только что-то важное, Й’худа. Он не из тех, кто трусит.
Завязался было спор, но Иисус заставил их замолчать жестом. Сердце его сжимала печаль, на лицо легла тень. Он многим хотел бы поделиться со своими учениками. Если бы они могли принять всё, что он хотел дать, то были бы ограждены от разочарования и неверия. Но они не вместили бы всего, что он хотел сказать, и при взгляде на них слова утешения и предупреждения замирали на его устах, и многое так и осталось невысказанным…