Баренцева весна

Мартиросян Оганес Григорьевич

– Почему ты такой худой. Тебя, наверно, не кормят.

– Меня послал маленький мальчик. Ему четырнадцать лет.

– Стыдно должно быть мне. Вот на этом канале говорили про президента Грузии. Как он любил женщин. Какие цветы дарил, огромные, колоссальные. Он выпрыгивал из всех окон. Давайте прыгнем и мы. Кто первый.

– Чего смеешься. Заходи к нам в обед. Мы покормим тебя. Будешь горячий суп?

– Буду, слегка, сполна.

– Почему ты молчишь. Что ты сейчас рисуешь. Говори, не молчи.

Вырвался

из гостей. Зашагал по аллее. На лавках сидели девушки. Они пили пиво. Винсент незаметен был. Он шел в шапке-невидимке своего возраста, бедности и лысины на башке. Для них он отсутствовал. Пиво было одушевленным. С ним они знакомились, встречались и рожали детей. Винсент даже не был нулем, потому что безалкогольное пиво они замечали. Пили его, глотали и говорили с ним. Он присел на свободное место и достал альбомные листы, желая сделать наброски, но девушки превратились в бабочек и улетели прочь. На бумаге отобразились полудевушки-полубабочки. Винсент начал рвать листы.

– Весь мир должен слушать меня. Только меня. Меня одного. Я должен говорить, а он молчать. Сидеть за партой и тянуть руку, желая сказать или выйти. Каждая моя картина – гексоген и тротил. Головы должны взлетать в воздух, как здания.

Так он шел по аллее, говорил и размахивал руками. Прохожие оборачивались. Обходили его. Лишь стая мальчишек взлетела на дерево. Оттуда они стали бросать в него ветками. Свистеть и кричать.

– Винсент, подари нам ухо. Мы скрепим им узы брака Фридриха Ницше и Саломе Лу.

– Оставьте меня, покиньте. Я вас не знаю. Вы мне чужды. Вы наброски. Я зверски изнасилую каждого из вас, если вы не исчезнете.

– Винсент, Винсент, – мимо пробежала женщина, крича и размахивая руками.

Ван Гог достал из кармана дудочку и пошел к реке, играя на ней. За ним устремились машины. Он вошел в воду. Автомобили последовали вслед за ним и погибли. Один за другим. Винсент вылез из Волги. Посмотрел на громоздящееся железо в воде. Усмехнулся, ушел. Исчез с места убийств. Вызвал такси. Поехал.

– Сколько с меня.

– Пятьсот.

– Дорого.

– Ничего.

– Жалко.

– Приятно.

– Очень.

– Но давайте еще раз.

– Сколько с меня.

– По таксе.

– То есть, нельзя точней.

– Такса тебе и мне.

– Шутка.

– Конечно, да. Вы должны купить мяса. Таксам. Обеим. Двум. Тем, что сидят под шкафом.

– Сколько.

– Пять килограмм.

Таксист отвез Винсента на базар, где тот зашагал по рядам, глядя на разделанные туши. На исповедь коров и свиней. Выбрал себе кусок. Заплатил. Пошел на трамвай.

– Обойдется мужик. Лучше я сам съем это мясо. Каждый его кусок.

На остановке стояла толпа. Девушка отвернулась, когда подошел Винсент. Тогда он обошел ее, достал говядину из пакета и начал ее грызть.

– Сумасшедший.

Уйдите.

– Вкусно, о боже, плоть. До чего же насыщенно.

В трамвае поехал стоя.

– Уступите место говядине.

Старуха, крестясь, поднялась. Ее место тут же занял пакет с мясом. Винсент был доволен.

– А там еще сухожилия, – сказал он старухе, – так что вы правильно сделали.

– Я не знаю, не ведаю. Пусть сидит, если что.

– Мясо устало очень. Пусть тогда отдохнет.

Так прошел этот день.

– Завтра идти на улицы. Рисовать лица, автомобили, деревья, супермаркеты и дома. Один рисунок составит корзина, в которой колбаса, пиво, хлеб, сосиски, чипсы, сухарики, рыба, часы, телефон, фисташки, масло, лампочка, кока-кола, туалетная бумага, мечты, сознание, гордость. На остальных полотнах я разверну ничего. Огромное, толстое, с пузом.

Ван Гог дождался, пока высохнет краска, позвонил брату Тео. Сказал:

– Я тебе звоню, мне нужны деньги, на жизнь и на проституток, пожалуйста, брат, пойми.

– Идет, хорошо, пришлю.

Винсент залез на сайт проституток, выбрал одну. Понравилась. Вбил в поисковик ее телефон. Вылезли различные фотографии.

– Не она, хоть и жаль. Ничего не поделать. Экономия денег.

Наверху работала дрель. Внизу стучал молоток. Винсент находился между.

– Это делают дырки в моей голове и в череп вбивают гвозди. Дожди просто обязаны идти не водой, а гвоздями. Так честней и логичней. Сильно должны стучать, пробивать и входить.

Он лежал на кровати, размышляя над своею судьбой.

– Да, тяжело пришлось, но все мои картины – это автобиография, разбитая на холсты, или главы. Но были же хорошие времена, не только рыжий дурак, идущий рисовать по жаре. Не только навстречу зною. Не только выброшенные на улицу стол, кровать, унитаз. Я не остановлюсь. Мой путь – к центру земли. Центр – мое призвание. Я слово, произнесенное вслух, но так тихо, что его услышали все. Я буду пить этот воздух, пока он не кончится. За воздухом будут ходить ко мне люди. Я буду выдыхать его им. В бурдюки и шары. Очередь будет опоясывать землю. Десять раз, двадцать, тридцать.

Ночью он видел сон. В классе сидели маленькие дети и его одноклассники, взрослые и большие. Винсент объявил себя главным.

– После меня – учитель.

Мальчик засомневался в том.

– Вы не главный, вы – гном.

Винсент вывел его из класса. Мальчик хамил, кричал. Все смеялись и радовались. Молодость, что сказать. Весело, бурно, сказочно. Внезапно все стихло. Класс замер и начал слушать.

– И это рак диктует нам условия, – пел маленький мальчик.

Сон закончился в десять тридцать. Винсент распахнул глаза. День обещался легкий. Тяжело встал, тяжело помылся, тяжело побрился. Все через не хочу.