Бард
Шрифт:
В прибрежных зарослях возилась тихая ночная птица, в камышах плескалась нутрия. Фома слышал все эти звуки сразу, словно ночь была частью его самого. «Как передать это Элате?
– подумал он.
– Как рассказать о тихих плавнях, о заводях, о ночном зверье, о ночи, не желающей, чтобы ее тревожили огнем и железом?»
– Ты будешь петь о нашей доблести?
– спросил Элата.
Фома молчал.
– Тетра, принеси садок с ремнезубкой, - крикнул Элата в темноту, - пускай наши стрелы несут смерть. Ибо наш бард не идет с нами. Только бери осторожно, она и так раздражена.
–
– Я буду петь вам… …Свет прожекторов очерчивал черным четкий рисунок скулы Элаты и подвязанные боевым узлом волосы. По черной воде плясали белые отблески. Казалось, из всех цветов остались только белый и черный.
– Тут вы добываете вашу горючую грязь, - сказал Элата.
– А мы сейчас сделаем так, чтобы больше вы ее не добывали. По крайней мере, здесь. В этом месте.
Платформа стояла, растопырив ноги-опоры, наблюдательные вышки сверкали огнями прожекторов, словно головы на длинных шеях. Вода вокруг нее была подернута маслянистой пленкой.
Лодки покачивались на вялой зыби, в каждой - кэлпи, у каждого волосы подхвачены боевым узлом, у каждого за спиной копье, у каждого - взведенный самострел, и наконечники стрел вымазаны ядом ремнезубки.
– Но здесь же люди!
– сказал Фома.
– Конечно, здесь люди! Здесь работают взрослые мужчины, и они вооружены железными штуками. А их охраняет много мужчин, которые не работают, но тоже вооружены разными штуками. И они все время ждут нападения. Это честно?
– Не знаю, - сказал Фома.
– Три гнезда пошло с нами, а значит, силы равны. Как ты думаешь, сколько на платформе всего белоруких?
– Не знаю, - тупо повторил Фома.
Он ощупал свое тело. Тело было взрослым и чужим. «Один раз оно послушалось меня, - подумал он, - когда я попытался бежать и сбросил Элату в воду».
– Я знаю, - повторил Элата, - силы равны.
– Это, по-твоему, и есть геройство - напасть исподтишка?
«Я блефую, - думал Фома, - на Территориях наверняка военное положение после вчерашнего налета кэлпи. Вчерашнего? Позавчерашнего?» Он попытался определиться во времени, но не смог.
– Мы не нападем исподтишка. Пой!
– Элата обернулся к Фоме. Фома помотал головой. Горло пересохло, он с трудом выталкивал слова.
– Пой!
– Кэлпи!
– закричал Фома что есть мочи.
– Кэлпи нападают! У них самострелы! И копья! Они никого не жалеют!
– Неплохо, - сказал Элата.
– Но я ждал большего.
С вышки ударил пулемет. Пули прошили воду, выбивая фонтанчики брызг.
Кэлпи завопили и ударили шестами по пузырям рыбы-пластуна. Плавающие в них моллюски-крылатки в испуге выбросили облако светящихся чернил.
– Нас видно, - сказал Элата.
– Мы воюем честно. Пой!
Их с Элатой лодка, однако, осталась в темноте. Кэлпи берегли своего барда.
Фома глубоко вздохнул, но воздух пах гарью и нефтью, выедая изнутри грудную клетку.
– Кэлпи напали на нефтяную вышку, - завел Фома, - вонючие кэлпи…
«Похоже, - подумал он, - и это не то, что нужно».
Он слышал, как пули с глухим чавкающим звуком входят в обшивку лодок и живую плоть.
Но кэлпи, словно пули не могли причинить им вреда,
Прожектор-глаз лопнул, в воду посыпались осколки.
– Пой!
– крикнул Элата.
– О чем?
– вытолкнул он пересохшим горлом.
– Ты бард. Не спрашивай. Пой.
На вышке отчаянно завыла сирена.
Где-то далеко отозвалась другая, ночной воздух был прошит частыми стежками их воя. Фоме хотелось заткнуть уши, в глазах стояла сплошная рябь, мешанина огня и мрака, кэлпи со страшными черными лицами выныривали из тьмы, их было много, очень много. Фома ловил ртом, ржавый воздух, шевелил распухшим языком…
– Кэлпи, - закричал он.
– Спасайтесь! Кэлпи идут… - и закашлялся.
– Выпей, - Элата поднес к его губам деревянную баклажку.
Фома глотнул. Жидкость показалась горьковатой и сладкой одновременно, язык и губы сразу онемели, в ушах зазвенело, точно в голове бил медный колокол… Он помотал головой, и размазанные полосы огней повисли в воздухе. На всякий случай он еще раз качнул головой, осторожно, словно та была из стекла. Огни, казалось, обрели свой собственный голос: прожектора отдавались у него в голове медным гонгом, и стеклянным звоном вторили им потайные фонари кэлпи. А вот звуки окрасились в разные цвета: автоматные очереди прошивали воздух огненным пунктиром, а крики кэлпи были красными и горячими. В голове Фомы царила мешанина звука и цвета, горячий воздух рвался из его груди, и он запел:
Белый огонь светит, черная вода плещет, алая битва пляшет, снуют повсюду черные лодки, несут гибель людям на башнях…«Я пою честно, - подумал он, - я пою не для кэлпи, это для всех…»
Где-то далеко надрывалась сирена.
Там, в ночи, по темному гладкому полю к припавшим к земле вертолетам бежали крохотные люди, и его отец, постаревший и похудевший, торопливо натягивал куртку. Он видел все это: мать в дверях дома, тревожно сжимающую руки, и Доску в одинокой постели, и Хромоножку, ощупью пытающегося нашарить прислоненный к кровати протез, и где-то далеко в такт ударам сердца вопили кэлпи. Платформа вдруг распустилась как огненный цветок, белый в своей невыносимой жаре, и эта белизна отозвалась в голове Фомы невыносимым медным звоном. Колючие огни дробились и плавились, стекая вниз вместе со слезами. И все стихло.
Мир медленно вращался вокруг него, наполненный чужими тенями и голосами.
Он поднял голову: от платформы остались только ноги-опоры, жалко торчащие из воды, вокруг плавали бурые покореженные обломки, а рядом на волнах, подернутых радужной пленкой, покачивался огромный плот из тростника, и на этом плоту рядами лежали люди, белые и неподвижные, точно прибитые морозом личинки мух, и несколько кэлпи, стоя на плоту, укладывали их бок о бок, ворочали, чтобы уложить поплотнее…
Фома перегнулся и дотронулся до ближайшего.