Барабаны пустыни
Шрифт:
Однако и с работой дело не заладилось. Это только со стороны просто: приход-расход, дебет-кредит. У меня не было никакого опыта, да и вообще бухгалтерский учет — определенно не мое призвание. Я ошибался, даже переписывая готовые счета, и так запутал их, что в один прекрасный день терпение хозяина лопнуло, и он молча указал мне на дверь.
Народная мудрость гласит: «Все, что тебе пришлось истратить, сторицей возвратится к тебе потом». На знаю, как к кому, а ко мне это «потом» приходить явно не спешило…
Усталый
После завершения трапезы мой новый знакомец многозначительно спросил:
— Как вы смотрите на то, чтобы немного подзаработать?
У меня голова закружилась от радости. Недаром говорится: «После сытного обеда дела всегда идут успешнее».
— Видите ли, — продолжал мой собеседник, — мне бы хотелось, чтобы вы дали согласие стать учителем моей дочери.
Право, не представляю, что могло бы обрадовать меня больше. Учить молодую девушку!..
— Как ее зовут? — спросил я.
И тут моего благодетеля будто подменили. Игравшая на губах улыбка исчезла. Глага запылали гневом.
— Как вы смеете?! — вскричал он возмущенно. — Об этом грех спрашивать!
Пораженный, я извинился, сам не знаю за что, и, не говоря более ни слова, стал ждать, что за этим последует.
— У меня есть дочь, одна-единственная, любимая дочь. Вы будете ее учить. А теперь возьмите карандаш и бумагу и запишите условия нашего договора. Да, мы с вами заключим договор, как заключают между собою договоры два государства, и — я настаиваю на этом! — будем строго соблюдать все его положения.
Итак, первое: вы не должны видеть друг друга.
Второе: вы не должны знать имя моей дочери, даже и не пытайтесь узнать, впрочем, так же, как и она — ваше.
Третье: занятия будут проходить в моем присутствии.
Четвертое: если по каким-либо причинам я буду вынужден отлучиться, меня заменит старуха нянька.
Пятое: урок начинаем всегда в одно и то же время — ровно в три часа дня.
Шестое, — продолжал новоявленный законодатель, — моя дочь будет изучать только богословие и арабский литературный язык. Все остальное ей ни к чему.
Говорил он быстро, не давая мне вставить ни слова.
— Седьмое: писать запрещается. Так что никаких тетрадей, бумаги, карандашей.
Восьмое: вас будет отделять друг от друга плотная, глухая занавеска.
Девятое: разговоры на темы, не относящиеся к уроку, исключаются.
Десятое: во время урока не смеяться.
Одиннадцатое: никаких шуток, острот, анекдотов.
Двенадцатое:
Тринадцатое: на вопросы отвечать однозначно: либо да, либо нет — и никаких разъяснений.
Таких условий мой новый хозяин продиктовал более двадцати и заключил грозно:
— Не забывайте, я из бедуинов. Понимаете, что это значит? Все вижу, все слышу. Ничто от меня не скроется. Так что не пытайтесь меня обмануть, все равно ничего не выйдет.
Но самое главное было еще впереди.
— А теперь прорепетируем. Вот здесь г. исят довольно плотные занавески. Ну, давайте: я — учитель, а вы — моя дочь.
— Лучше, наверное, — робко возразил я, — если дочерью будете вы, а я, как мне и положено, учителем.
Что тут началось!.. Хозяин сыпал бранью, кричал на меня, как на слугу.
— Я — дочерью?! Да ты знаешь, кто я такой? Гроза пустыни! А мой отец… В округе по сей день его боятся! Ты слышал, как меня величают? Нет? Так вот, заруби себе на носу: «Ночь Страшного суда». Посмотри на меня! Видишь мои усы? На них может усесться сокол!
Честно говоря, мне показалось, что усы его и мухи не выдержали бы, да бог с ним, только бы успокоился.
— Ну хорошо, хорошо, согласен. Все будет, как вы хотите: вы — учитель, я — ваша дочь.
Разделенные занавеской, мы уселись на свои места, и «урок» начался.
— В арабском языке различают три части речи: имя, глагол и частицу. Имена бывают женского и мужского рода…
Закончить мне не удалось. Хозяин сказал, как отрезал:
— Говори только о женском роде!
Все мои попытки объяснить сущность грамматических категорий оказались безуспешными, хозяин твердил упрямо:
— Я человек старых правил, держусь дедовских обычаев и совсем не собираюсь открывать своей дочери глаза на то, чего ей знать не подобает. Она правоверная мусульманка, слепо мне доверяет, полностью подчиняется, носит покрывало, так что…
«Ну и ну, — подумал я, — надо же, как мне не повезло. Уж лучше ходить голодным, чем подлаживаться к этому глупому, упрямому ослу!»
До боли в сердце мне стало жалко бедную девушку, заживо погребенную в стенах отцовского дома, как в глухой темнице.
Наконец хозяин поднялся, но муки мои еще не закончились.
— Эти занавески все же пропускают свет: ты можешь увидеть ее, а она — тебя. Дома я прикажу повесить более плотные. Да, кстати, не забудь: никаких разговоров на посторонние темы, договорились? На урок можешь приносить труды шейха аль-Кафради или в крайнем случае шейха Дахляна. Никаких новых книг я не признаю. Да, лучше всего сочинения шейха аль-Кафради. По ним учился еще мой отец.
— Но шейх аль-Кафради труден для понимания, даже для взрослых мужчин труден, — не вытерпел я. — Что уж тут говорить о молодой девушке!