Бар «Де Бовуар»
Шрифт:
«Наверное, депрессия», – решила она, захлопывая «Анну Каренину».
У нее действительно болели глаза от бесконечного чтения сайтов с описанием заболеваний. Она уже знала, что преследующие ее приступы называются короткой аббревиатурой ОКР.
О-К-Р, всего три звука, – а хотелось бы четыре, – «обсессивно – компульсивное расстройство».
П-Т-С-Р, выстукивала она по спинке кровати, – «посттравматическое стрессовое расстройство».
П-А, – «паническая атака».
«Привет, я Кэт, двадцать восемь лет, почти десять живу с ОКР», «Мне тридцать, живу в Подмосковье, биполярка, тревожное расстройство», – она прочла десятки страниц форумов, где сотни людей делились историями своих заболеваний. Осознание, что она не одна такая, принесло
В одно дождливое унылое утро она наткнулась на ролик, в котором симпатичная девушка жизнерадостно убеждала зрителей, что сможет научить их рисовать в два счета. «Большинство ненавидят рисование благодаря школьным урокам ИЗО, – вещала художница. – На самом деле, научиться рисовать может каждый. Благодаря моей методике вы освоите основы живописи и рисунка легко и быстро». От нечего делать Полина принялась смотреть все подряд видео в блоге художницы, а потом взяла карандаш и принялась срисовывать свою ладонь – так, как это было показано в одном из роликов.
Полина просидела так до вечера, пока вернувшаяся мать не позвала ее ужинать. Механически сжевав все, что было на тарелке, Полина вернулась в комнату к ноутбуку, бумаге и карандашу со смутным чувством, что она открыла что-то важное для себя, но пока не поняла, что именно. Видеоуроки захватили ее настолько, что Полина просидела за ними полночи, а проснувшись утром, когда мать, как обычно, разбудила воплями о стынущей каше, она снова бросилась рисовать.
Полина рисовала целыми днями. Она и не подозревала, что это занятие способно настолько увлекать и выводить ее разум и эмоции из пелены напряжения и страха в состояние света, тишины и спокойствия. Когда она брала в руку карандаш или кисть, набирала краску, проводила по бумаге первый скрипящий штрих, весь мир вокруг становился микроскопическим, несущественным. И уже не имели значения ни крики матери за невымытую посуду, ни ее собственные гнетущие мысли и ощущения взрослеющего тела, ни четверки. И да, пока она рисовала, четверки не побеспокоили ее ни разу. Это открытие было самым удивительным.
Полина стояла у входа в Дом культуры Ленинского Комсомола. До ДК с дурацким названием ей пришлось проехать полчаса на автобусе, зато там был едва ли не единственный в городе кружок живописи, работающий летом. Она решительно дернула на себя тяжеленную дубовую дверь и ступила в сумрачный прохладный холл.
– Вы что-то хотели? – молодая женщина в трикотажном платье деловито перетирала кисти тряпкой.
– Я хочу записаться на занятия, – неуверенно выговорила Полина, переминаясь на пороге кабинета.
– Подростковые и взрослые группы летом не работают, сейчас занятия только у деток семи-двенадцати лет, – приветливо сообщила девушка, длинные бусы на ее необъятной груди качнулись. – Вам сколько лет?
– Четырнадцать, – соврала Полина, которой уже пару месяцев как исполнилось пятнадцать. – А можно мне тоже… с детками?
– Раньше занимались? – вздохнула преподавательница.
– Нет, никогда, только в школе уроки были.
– Ну, хорошо, давайте попробуем, но учтите, у нас совсем начальный уровень. Вас как зовут? Полина? Очень приятно, я – Кира Арсеньевна. Приходите в четверг к семнадцати ноль-ноль, два академических часа, то есть полтора часа обычных. Разовое занятие пятьсот, если надумаете абонемент взять, то восемь занятий со скидкой за три восемьсот.
Полина начала ходить к Кире Арсеньевне по понедельникам и четвергам, а если удавалось выпросить у матери или отца еще пятисотку, присоединялась к группе по вторникам и пятницам. Припрятав сиреневую купюру, она радостно замирала: ей обеспечено полтора часа чистого, неописуемого счастья, которое она остро испытывала каждый раз, входя в маленький, пропахший акварельными
Все остальное в жизни уходило на второй план и переставало иметь значение, пока она, сидя на узком детском стульчике перед мольбертом, срисовывала, открыв от усердия рот, бутылку на скомканной скатерти или яблоки на глиняном надколотом блюде.
Родители без особого энтузиазма восприняли ее внезапное увлечение. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось», – фыркала мать в трубку тете Любе Решеткиной. Полина внутренне содрогалась, слыша эти слова, поскольку мысли о самоубийстве уже не раз закрадывались ей в голову во время особенно жестоких приступов, когда четверки скручивали ее хрупкое тело изнутри, не давая дышать, но она изо всех сил гнала их прочь. «Да, сидит вот целыми днями, рисует», – продолжала мать, сминая и заглаживая конфетную обертку пухлыми пальцами с оранжевым маникюром. Полина аккуратно закрывала за собой дверь – ход их беседы она знала наизусть. Тетя Люба выкатывала длиннейший перечень достоинств и недостатков отпрысков: Лизы, Максима и Ксюши, дочери дяди Коли Решеткина от первого брака, причем достоинств всегда было больше. Мать поддакивала, а в короткие паузы, когда тетя Люба переводила дух, докладывала о неуспехах своих детей. Дима в этих беседах непременно представлялся неблагодарным балбесом и разгильдяем, а Полина – забитой тихоней. «Правильно мама моя говорила – не надо стараться, в лепешку расшибаться. Оно мне надо было? Что? – мать замолчала. – Димка-то? Да, живет еще с девочкой той. Да… квартира ее, отец купил… Ага, на птичьих правах… Работает он… У отца ее работает… А попрут его, кто он и что? Без образования, без ничего».
В августе, как всегда, поехали в Анапу, и Полина, увидев из мутного, в грязных потеках окна плацкарта море, почувствовала, что улыбается по-настоящему. Половину ее рюкзака занимали альбомы, акварель, карандаши. «Рисуй каждый день, набивай руку, – наставляла ее Кира Арсеньевна, – тем более, там такая фактура, такие пейзажи. Потом мне покажешь».
После завтрака Полина обычно ставила складной полотняный стульчик в тени и садилась за наброски. В большом кресле рядом мирно дремала бабушка, свесив на грудь седую голову в кружевной панаме. Мать и тетя Галя заканчивали мыть посуду и садились за стол на веранде – чистить картошку или перебирать ягоды на варенье. До Полины долетали обрывки их разговоров: «…а Надька Стрельцова разводиться собралась, ну и правильно, он сколько времени без работы сидел и пьет, к тому же; у Анютки тоже муж – алкаш еще тот, но у нее детей трое, куда денется, ужас какой, смысл столько детей заводить», – подытоживала мать, и тут же кричала: «Поля! Сходи быстро укропа нарви!»
«Никогда не оставит меня в покое», – Полина с досадой откладывала альбом и шла на огород. Она рвала укроп, приносила из погреба банки, сметала со стола картофельные очистки и возвращалась к работе. Мимо пробегали близнецы Алеша и Ванечка, сыновья дяди Гриши и тети Гали, – дочерна загорелые, в одних шортах. Они звали ее купаться или сбегать до магазина, но она редко соглашалась, не желая тратить время попусту, ведь ее ждал альбом с набросками подсолнухов и кустов роз.
«Иди загорать, бледная как поганка», – тормошила мать. «И не ешь ничего, отощала совсем», – сокрушалась тетя Галя, плюхая ей в борщ двойную порцию сметаны.
Вечерами Полина шла-таки к морю. Она вглядывалась в закат, пытаясь воспроизвести акварелью его щедрые яркие краски. Кира Арсеньевна по возвращении похвалила ее, полистав альбомы: «Молодец, ты хорошо потрудилась».
С осени Полина продолжила заниматься, теперь она брала индивидуальные уроки. Мать закатила истерику, узнав, куда уходят все деньги, выделяемые Полине на карманные расходы и обеды в школе, но ситуацию спас вовремя появившийся Дима: «Если малая хочет заниматься, я буду оплачивать. Дай мне номер этой твоей Киры, я сам с ней договорюсь». «Денег девать, что ли, некуда?» – фыркнула мать, но заткнулась.