Банкир

Катериничев Петр Владимирович

Мужчины выпили, закусили горячим пирогом. Решетов разлил чай. Владимир Семенович вдохнул аромат, зажмурился, с видимым удовольствием отхлебнул янтарного напитка:

— А вот это, я тебе скажу… Лист смородиновый да цвет липовый я чую, а что еще?..

— Малинка сухая и сам чай. Отборный цейлонский крупнолистовой, немного китайского красного и черный грузинский — мне присылают, есть там специалист.

— М-да… А медок-то гречишный… А что думаешь, Кон-. стантин, о нонешнем времечке?.. По совести — мы друг друга тыщу лет знаем, да и когда еще минутка свободная выдастся вот так вот поболтать… Чечню, как считаешь, навсегда

профукали?.. И Россию — можем тоже?..

— «Навсегда» в этом мире нет ничего.

— Кроме смерти.

— Кроме нее. А что там, с той стороны…

— Вот и мне, старому, любопытно, ну да я не спешу… Знаешь прибаутку?

Стоит ветеран в очереди за чем-то там, мимо с нахрапом мордоворот лезет да дедку тому: «Тебя, дед, уже на том свете заждались, а ты все в очередях околачиваешься». А тот ему в ответ: «Да ты, милый, с твоей наглостью и туда поперед меня успеешь!» Это я к чему? К тому, что торопятся молодые, и не жить торопятся — проживать. Раньше как? Водочку употребляли да огурчиком либо грибочком маринованным закусывали… А нынче? Коктейль «Кровавая Мэри». Причем там, у них, аккуратно так наливают, по мастям — сверху водочка, снизу — сок томатный; а у нас — все вперемешку… И уж «Кровавая Мэри» это или «Кровавый Ваня» — не разобрать…

Константин Кириллович деликатно молчал, прихлебывал чаек, давая старику выговориться… Тем более опытом знал:

Герасимов ничего не говорит спроста…

— Россия — традицией живет. В этом все. Раньше и ордена-то какие были…

Андрей Первозванный… С девизом: «За веру и верность». Вера в Господа впереди верности государю почиталась. Ибо царь земной Царю Небесному — слуга и раб. Как и прочие. Но и помазанник Божий есть за народ ответственность несущий, как тогда называли — удерживающий. От смуты, от войны, от бесчинств, от безверия…

Или взять — Святого Равноапостольного князя Владимира орден… «Польза, честь и слава»… А Чечню… Чечню сдали дважды… Вернее — солдатиков, там воевавших.

И трудно им было, и больно, и холодно, а победили, по горам загнали, а их — предали. Чего ждать-то, а, Константин? Третьего, самого большого предательства?

Ее, армию, можно или действительно вытащить, или завалить. Вместе со страной.

Владимир Семенович отхлебнул чаю, продолжил:

— Знаешь, в чем истинная слабость нынешней власти?

— Это считать можно — не пересчитать…

— Если просто посудить — нет у Царя своего Поэта… Впервые за время разговора Решетов удивленно приподнял брови.

— И не впал я в старческий маразм, серьезно говорю… — спокойно продолжил Герасимов. — Что есть Россия? Империя. И была, и есть, и пребудет. А в империи должен быть Поэт. У Августа был Вергилий. И потому именно он, а не Цезарь, воплотил великую империю. У Карла Великого — Эйнгард. Скажете, империя каролингов развалилась? Бог с ней — возникла Франция! У Николая был Пушкин. И император оберегал своего поэта, как только мог! И от участия в кознях заговорщиков, и от другого…

— От смерти — не уберег.

— Жизнь и смерть — не в царской власти. А когда поэт лежал на смертном одре, Николай прислал человека: не беспокойся, Александр Сергеевич, судьба жены твоей и детей — на мне, вот мое государево слово… И не будет для них нищеты… Государь оплатил полмиллиона долгов: грешен был человек Александр Сергеевич, карточные забавы уважал… А полмиллиона по тем временам… Да…

— Пушкины

не каждый год рождаются.

— Пушкин вообще один был, и повторений не будет. Никогда. А каждый государь выбирал все же… Чего не хватало-то?.. Сталину, к примеру? ан — ходил он, ходил смотреть спектакли, хотя и сам был мастером постановок… Только в постановках тех — смерть и кровь, предательство и трусость, шкурничество и рабская покорность… Не хватало Иосифу Грозному вокруг себя главного — благородства и чести. Вот и просиживал он на «Днях Турбиных» и смотрел на этих исполинов Белой гвардии… И желал таких — да не было… И «Пиковую даму» смотрел, любимая опера вождя-«Три карты, три карты…» Смысл глубинный: покориться воле Божьей или играть в чет и нечет — с судьбою или — с дьяволом?..

А Булгакова тронуть не дал. И Шолохова — не дал. Мех-лис к нему с докладной: дескать, вредный человек этот писака… Что ответил Сталин?.. «А где я возьму себе другого Шолохова?» Культ личности?.. Ну да, был культ… Но была и личность! А сейчас? Вокруг трона мельтешат невзрачные субъектики, появляясь из ниоткуда, убывая в никуда… Как там наши предки выражались?.. «У нежити своего лица нет, она ходит в личинах». И еще — нет у трона поэта. Знаешь, зачем государю поэт?

— Да уж не славословия петь, если умный.

— Не для них. Помнишь, у Матфея? «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам…» То-то… Поэты — как дети малые, видят, предчувствуют, предвосхищают то, что другим не дано… И царь может глянуть на мир не с высоты трона, а как бы со стороны… И увидеть и царствие свое, и опасности угрожающие, и самого себя…

— Может, это и пугает — увидеть самого себя глазами человека честного и талантливого… Не проще ли считать себя гигантом…

— …мысли и отцом русской демократии? Знаешь, Константин, чем мы, банкиры, отличны от политиков?

— Мы банкуем, они играют…

— Ну да, ну да… А в казино выигрыш всегда — у крупье… Но не в этом разница. Мы не страдаем конфабуляцией.

— Чем?

— Политики настолько привыкают общаться с «массами» вместо людей, что привычка выдавать желаемое за действительное прилипает к ним, как корь. И именно она даже могущественного владыку может превратить в беспомощного ребенка… Ведь нет ничего приятнее, чем видеть желаемое… Так что — если правитель не желает смотреть в свое «зеркало» и не будет держать рядом своего «ребенка», то вскоре потеряет и власть, и силу, и реальность и станет пустою клоунскою оболочкой для чужих мыслей, и размалеванною ширмой для чужих дел…

И-во что еще? Ну да, в персонаж анекдотов. Кстати, ты знаешь такого — Тао Юань Мина?..

— Политик?

— Поэт. Жил за пятнадцать веков до нас. Совершенно невероятный гений! Так вот… Как гласит предание, состоял он на государевой службе, то ли наместником, то ли при департаменте ихнем каком — не важно. И как-то, по мнению императора, провинился: то ли сказал не то, то ли смолчать не смог… Император его выбранил. И что поэт? Собрался и ушел. От богатств, от почестей, от власти — в деревню, где и стал кормиться от земли да писать стихи… И что же? Прошел так год, прошел другой… А на третий император Поднебесной сам явился к поэту… Уж о чем они говорили в уединении в бедной хижине — неведомо… А только поэт во дворец вернулся… И приближенные усмотрели в этом… э-э-э… высочайшем визите вовсе не унижение верховной власти, но мудрость…