«Банда справедливости»

Вяземский Юрий Павлович

– Видите ли, далеко не все наши операции проходили так гладко, как я вам рассказывал, – признался он. – Это естественно. Всего невозможно было предусмотреть. Даже Тому. Так, однажды наша жертва не только умудрилась каким-то образом отвязать себя от дерева, но даже догнала нас и ударила Стаса штакетиной по голове, после чего благополучно скрылась; со Стасом, слава богу, обошлось… Случались и иные накладки. И одна из них возникла в последней нашей операции.

Мезенцев беспомощно развел руками, потом продолжал:

– Понимаете, в самом конце

операции, когда наш «пациент» уже претерпел все мучения, необходимые для его исцеления, в запертую дверь подвала вдруг тихо постучали. Мы, понятно, замерли от неожиданности. Стук повторился еще и еще, и всякий раз становился все громче и настойчивее. Том сидел с непроницаемым лицом – нервы у него были железные. Но Стас не выдержал. «В конце концов, нам нечего бояться», – сказал он, встал из-за стола и открыл дверь… На пороге стояла девочка. Я не сразу понял, кто она такая, и даже хотел спросить у нее, что ей нужно, как вдруг за моей спиной раздался сдавленный стон. Я обернулся и увидел, что наш пьяница схватился руками за лицо и повалился на бок… Тут я понял, что эта девочка – его дочь. Том рассказывал, что ей десять лет, но на вид ей было не больше восьми.

Да, накладка, – растерянно посмотрел на меня Дмитрий Андреевич. – Но, честное слово, в тот момент я подумал, что Том специально так устроил, чтобы она появилась, в качестве последней точки, что ли… Поэтому я очень удивился, когда девочка вдруг подошла к Стасу и ударила его ножом.

До этого она неподвижно стояла на пороге и молча разглядывала находившихся в помещении, медленно переводя взгляд с одной фигуры на другую. Лицо ее не выражало ничего, кроме какой-то нервной сосредоточенности.

Потом медленно двинулась к отцу, но, поравнявшись со Стасом, вдруг стремительно повернулась к нему и, выхватив из-за спины нож, ударила им Стаса, стараясь попасть как можно выше.

Нож у нее был столовый, гибкий, с закругленным концом, так что, окажись он в руках даже взрослого человека, он бы не причинил Стасу вреда; разве что синяк оставил бы. Но девочка вложила в этот удар все свои силы.

Стас не пошевелился, смотрел на девочку с изумлением и горечью, а та выронила ножик, отскочила назад и, сжав кулаки, зашептала, дергая головой, шмыгая носом и стуча зубами в перерыве между фразами:

– Я сама вас убью!.. Я вам папу не отдам!.. Вы – мерзости… самые вонючие… Вы!..

Слов ей не хватило, и тогда она снова кинулась к Стасу, зубами вцепившись ему в ногу. Стас коротко простонал, закусил губу, зажмурился, но не пошевелился.

Никто из друзей не посмел прийти ему на помощь.

И тут вмешался отец девочки. Он вскочил с пола с проворством, удивительным в его положении, подбежал к дочери и оторвал ее от Стаса. Прижав девочку к себе, он попятился назад, пока не уперся спиной в стену.

– Анечка, милая! Ради бога! Умоляю тебя! Я клянусь! Я с ума сойду! – бессвязно бормотал он, прижимая к себе девочку и в ужасе глядя на Тома.

Девочка обхватила его руками за шею, плакала навзрыд и, когда отец замолкал,

выкрикивала с ненавистью и ужасом:

– Я тебя никому не дам убивать! Я сама их убью! Пускай они и меня убьют!

Когда она замолкала, начинал отец, и их голоса как бы переливались один в другой:

– Анечка, ради бога. Я стану другим. Вот увидишь…

– Это она их подговорила! Я слышала, как она просила убить тебя! Я ее ненавижу!..

– Деточка, я никогда больше не буду. Клянусь тебе. Последний раз в жизни клянусь…

– Я тебя целую ночь искала! Я думала, тебя уже убили! Я никому тебя не отдам!

– Анечка, золотце, боже мой…

Они никак не могли остановиться.

Первым не выдержал Зиленский и вышел в открытую дверь.

За ним вышел Стас.

За ним – Дима.

Том вышел последним.

– Теперь я, кажется, все вам рассказал, – усмехнулся Дмитрий Андреевич. – Мы, между прочим, целую неделю его ждали. И каждое утро проводили спортивную разминку, а вечером собирались у эстрадки в полной боевой готовности. Лично я был уверен, что Том рано или поздно объявится.

– Том больше не придет, – сказал Стас, когда они завершили пробежку вокруг прудика и собирались перейти к упражнениям.

– Опять ты за свое! – недовольно поморщился Зиленский. – Не слушай его, Дмитрий. Стас у нас натура нервическая, мнительная.

– Он не вернется. Он больше никогда не вернется, – упрямо повторил Стас.

– Димка, полезай на сцену! Сегодня твоя очередь проводить разминку! – скомандовал Зиленский.

– Я видел его вчера вечером. Он сам пришел ко мне в общежитие… Все! Это – конец! – сказал Стас, присев на край эстрадки, сцепив руки перед грудью и с силой вдавливая их одна в другую, так что все его огромное тело задрожало от напряжения.

– Что за черт? – спросил Зиленский.

– … отвечал на наши вопросы, но головы ни разу не поднял, сидел и вдавливал ладонь в ладонь… Есть такое упражнение в культуризме. Задерживаете дыхание, постепенно напрягая мышцы, пока в глазах не потемнеет, – пояснил Дмитрий Андреевич.

В кухне общежития Стас жарил яичницу, когда вошел один из его сожителей и сообщил:

– Там внизу тебя какой-то «чайник» спрашивает. Я ему говорю: поднимайся наверх, в семнадцатую комнату. А он: спасибо, товарищ, я лучше здесь подожду, а вы его позовите, пожалуйста. Нашел себе чувака бегать по этажам!

У Стаса тут же мелькнула догадка, но он, точно из суеверия, точно предчувствуя разочарование и желая отсрочить его, сначала дожарил яичницу, потом отнес сковороду к себе в комнату и лишь затем не спеша спустился по лестнице на первый этаж.

В первый момент он не узнал Тома. Перед ним стоял какой-то незнакомый юноша в цветастой ковбойке, в светлых спортивных брюках и темных дамских очках в перламутровой оправе.

– Стас нас уверял, что, как только он увидел Тома в ковбойке и в черных очках, он, дескать, сразу же понял, что все кончено, – усмехнулся Мезенцев.