Банда гиньолей
Шрифт:
— Вы давно знаете его?
Прямо так и спросила у Сороконожки, хватило наглости! Ведь обо мне спросила!..
— Всю жизнь, милочка! Nobody knows him better! Никто не знает его лучше меня!
И рад-радешенек: вот удача!
— Еще бы нам не знать друг друга! Как еще знаем, мадемуазель! Спросите, спросите-ка его! С ним случаются такие припадки гнева — как вспыхнет, как распалится… не приведи, Господи! Ведь верно, я знаю тебя, дружочек?
И снова щерится, щелкая челюстями — того и гляди, все зубье себе раздробит. Щелкает, точно в черепушку кастаньет насыпано, а снизу волнами наплывает смрад гниющей падали… Целый батальон замертво свалит!.. Сидящие поблизости снова тянут носами, подозрительно нюхают свои бифштексы, ничего не понимают.
Он положительно собирается сорвать
— Могу утверждать без ложной скромности, что мне знакомы детские розыгрыши, каких вам не часто случалось видеть! Звучавшие на самых развеселых подмостках… и я знаю, что говорю! В самых распотешных балаганах!
Он заговорщически подмигивает мне… Догадался, что мне пришла в голову мысль об Ахилле… По лицу догадался… Ох, как не хочется, чтобы проникали в мои тайны!
— Да, без ложной скромности! — повторяет он. — Совершенно необычные аттракционы! Познакомился с ними еще во время оно!
За сими словами он испустил душераздирающий вздох, исполненный печали неизъяснимой, сокрушающее сердце рыдание сквозь нос… Звук такой, точно он шумно отрыгнулся… а зловония напустил, хоть беги! Меня едва не стошнило — насилу удержался… Подловил-таки, свинья эдакая!
— В другом мире! — между тем продолжал он. Взор его отуманился… подернулся грустью… глаза часто замигали…
— В Америке? — вступила малышка. Сказала первое, что пришло ей на ум.
— Нет, мадемуазель, нет! В Париже!
В Париже! Девчонка так и завертелась на своем стуле. Ей тоже хотелось в Париж. Ей вообще хотелось побывать везде. Вдруг она взгрустнула, залопотала что-то. Выходило, вроде, что она знает Париж… С дядей ездила… Девчонка бормочет, точно во сне… Странно! Тоже затосковала о былом… С чего вдруг?.. А, так она подражает Сороконожке!.. Она бормочет с такой грустью: «Часто, часто в Париж!.. С тетей, с дядей, со всеми… Милая моя тетя!.. Милый мой дядя!.. Платья, шляпы, кружева — все ей покупалось… Dresses… dresses… Мне, знаете, тоже… dresses!.. Вот уже и воспоминания кокетки… То опечалится, то вдруг снова развеселится… и вдруг как зарыдает!
— You didn't know my aunt?
Знал ли я ее тетю? Такая простодушная, такая грустная… словно все в мире были знакомы друг с другом. Тоже дело рук этого говенного мертвяка! Вконец он истерзал ее печалью.
Только охота ему еще больше форсу напустить.
— Я со всеми знаком, мадемуазель!
— Со всеми? А со своей матерью, падаль?
Вот как я ошарашил его!
— А ты, часом, моих кишок не видел? — зло возразил он. Вижу, роется в своих лохмотьях… собирается вытащить свои потроха. Замутило меня… и я сдался, проглотил молча. А он оскорблен: перестал пыжиться, скрипеть и все такое, нахохлился на своем стуле, знать меня не желает, пень эдакий, перестал посверкивать, надулся… А эта чертова девчонка снова вылезла… Непременно знать ей надо.
— Но моя тетя умерла, сударь… Она была такая добрая, такая добрая!..
Очаровательный разговор! Пихнул ее коленом, но она не поняла.
— Умерла моя тетя, сударь! — повторила она. Он разом повернулся к ней.
— Вашу тетю убили? Nobody killed her? Как раз для ушей сидевших рядом с нами!
Малышка широко раскрыла глаза… никак не сообразит, что бы это могло значить… Повторяет «killed her… killed her…», озирается на публику…
Он наклонился к ней и спросил в лоб:
— С ней приключился несчастный случай?
И заскрежетал, заклацал, забренчал костьми. Зазвенели бокалы, тарелки. Так задребезжало… что я уже решил, что вот сейчас все повалится, перебьется — такой с ним случился припадок веселья.
— Вот смеху-то! Вот умора! — пронзительно заблеял он, так что задрожали, зазвякали стекла во всех окнах.
— Как же, несчастный случай! Не верю я в несчастные случаи!
Скандал, срамота… Что он вытворяет, какой вой поднял… Гляжу в сторону директора, стоящего тут же во фраке… Почему он не прикажет вышвырнуть его? Или чары и на него действуют? Неужто не чует запаха? Похоже, он испытывает к нему чувство почтения… наблюдает на расстоянии… Так не может продолжаться.
— Это скелет! — объявляю я во всеуслышание. Без всяких
— Для членов семьи! — объявляет он. Утонченность вполне в его духе… Повторяет… Делаю глоток — нрава я стоического… Директор смотрит на нас… Боже, какая мерзость во рту! Гадость невыразимая! Отламываю хлебного мякиша и жую, жую… Жую без остановки — лишь бы не вырвало… Малышка решила, что довольно уже киснуть… Видя, с какой жадностью я жую, она тоже отведывает… тычет вилкой то туда, то сюда. Я продолжаю набивать утробу хлебом… А что он, ест или нет? Смотрит, как едим мы…
— Вы не едите, господин Пачули? — окликаю я его.
— Обхожусь, знаете ли… Разве что какой корешок… Из землицы!
Снова со своей усмешечкой… Неисправим! Надо встряхнуться, напиться допьяна! Напитков сюда, вина! Главное, баньюла! Малышке нужно утопить горе… Он должен исправить свою оплошность… Он наливает ей… Наливаем себе… Она наливает нам… Пошли все более красные и красные вина… Он заявил, что за ценою не постоит… Малышка говорит, говорит без остановки — совсем опьянела!.. Трещит… Быстро же ее развезло… Всего две рюмки шабли — и болтает, болтает… Еще две порции муската — и из нее посыпалось, как из порванного мешка. Чего только она ему не порассказала! Все наши планы, все наши тайны — без задержки… Я моргнуть не успел… Что мы собираемся в Америку… О дорожных расходах… О картах… О том, что у нас будут фальшивые паспорта… Ничего не утаила… Вот порадовала его!.. Что я больше не буду зваться Фердинандом… Ни дать, ни взять полицейское донесение… Загулявшая плутовка!.. Толкаю ее коленом — никакого впечатления… Та-та-та!.. Приспичило ей покрасоваться, и вот такая вышла несусветная чудь… Вдобавок ко всему подавай ей еще театральности… чтобы все слушали… В точности, как эта вонючка… Убить бы их обоих!.. Со сцены в зал… По-английски, по-французски… Наш скоромох только того и ждал… Вот уж повезло!.. Полный восторг! Начинает набирать потерянные очки.