Банда 5

Пронин Виктор Алексеевич

Забавлясь, Пафнутьев вынул из стола большую лупу, подаренную ему когда-то Халандовским, и снова всмотрелся в подсолнечную шелуху. И снова с почти незаметной улыбкой убедился, что никакого различия в шелухе на снимках не просматривалось. Разве что фон, вот фон у них был разный. На одном снимке шелуха была разбросана по ступеньке лестничной площадки, а на втором — по линолеуму, каким обычно покрывают пол в кухнях.

Поскольку шелуха на одном снимке ничем не отличалась от шелухи на другом снимке, то у Пафнутьева были все основания полагать, что

выплюнул их один и тот же человек. А что это так, подтверждали чрезвычайно тонкие исследования, проведенные в Институте судебной экспертизы.

Да, да, да!

Эти семечки выплюнул из своей поганой пасти один и тот же человек, оборотень, как их нынче стали называть весьма точно и обоснованно.

Но в тот счастливый момент, когда отглянцованные Худолеем снимки бросали солнечные зайчики на благодушное лицо Пафнутьева, он не только наслаждался, не только. Он пытался еще и еще раз убедиться в том, что имеет сейчас право позвонить старому своему другу Шаланде, чтобы сообщить тому весть неожиданную и горестную.

В тот момент, когда Пафнутьев, отбросив все сомнения, положил руку на телефонную трубку, аппарат зазвонил громко и резко, как это всегда бывает в таких случаях.

— Андрей звонит, Павел Николаевич.

— Внимательно тебя слушаю.

— Записывайте... Третий дачный проезд... Дом номер семнадцать. Наш приятель подъехал именно к этому дому, оставил машину и вошел в калитку.

— Давно?

— Да уж минут пятнадцать. Мне кажется, есть смысл узнать, кому принадлежит эта дачка.

— Вот и узнай. Там у них должен быть кто-то вроде старосты... Загляни в любой дом, и тебе все расскажут. Откуда звонишь?

— Из машины.

— Ну что ж, оставайся на месте. Я у себя. В любом случае звони.

— Понял.

После этого разговора Пафнутьев, уже не колеблясь, набрал номер Шаланды. Тот оказался на месте, но настроение у него, судя по тону, было далеко не столь радужным.

— Здравствуй, Шаланда! Как поживаешь?

— Очень хорошо.

— Как здоровье, самочувствие?

— Прекрасное.

— Может, какие заботы гнетут? Может, неприятности по службе? Или дома? В семье?

— А ты что, можешь помочь? — хмуро спросил Шаланда.

— Могу.

— Ну давай! Слушаю!

— Подъезжай. Разговор есть.

— Да? — переспросил Шаланда и надолго замолчал. То ли у него в кабинете были люди и он, прикрыв трубку рукой, о чем-то с ними переговаривался, то ли просто соображал, как понимать слова Пафнутьева. А скорее всего, обидевшись, мужественно боролся со своей обидой.

— Ну как, Шаланда? — спросил Пафнутьев, и голос его был полон заботы и расположения.

— Паша, ты так ласково говоришь, так ласково, что мне становится страшно.

— Страшно тебе сделается в моем кабинете, — сказал Пафнутьев тем же голосом. — Приезжай, Шаланда.

— Я должен все бросить и мчаться? — уже с издевкой, спросил Шаланда.

— Именно так, Жора, именно так. Ты должен все бросить и быть у меня через пять минут.

— Шутишь?

— Не,

я не шучу. Я жду тебя, Жора, с нетерпением.

И Пафнутьев положил трубку.

Шаланда вошел ровно через пять минут. Остановился у двери, постоял, дожидаясь, пока Пафнутьев взглянет на него, и лишь совершив этот небольшой ритуал, приблизился к столу. Больше всего на свете Шаланда боялся попасть в глупое положение и как каждый, кто боится этого, частенько в самом глупом положении и оказывался. И даже сейчас, несмотря на то, что Пафнутьев, привстав, с чрезвычайной почтительностью пожал ему руку, указал на стул, куда тот может присесть, Шаланда был насторожен и подозрителен.

— Хорошо выглядишь, — сказал он Пафнутьеву, видимо, в благодарность за то, что тот поинтересовался его самочувствием.

— Это от внутреннего довольства.

— Чем же ты так доволен, Паша? — вкрадчиво спросил Шаланда.

— Собой.

— Надо же. — Шаланда не мог вести такой вот необязательный, шалый, рисковый разговор. Он задумывался, искал подковырку и, конечно, ее находил. — Хочешь сказать, что у меня нет причин быть довольным собой?

— Никаких, — весело ответил Пафнутьев. — Ни единой.

— Ты хочешь сказать, что у меня есть причины быть недовольным собой? — опустив голову, Шаланда смотрел на Пафнутьева исподлобья, опять наливаясь обидой.

— Сколько угодно! — ответил Пафнутьев и протянул оба играющие глянцем снимка, на которых так крупно, выразительно, даже объемно была изображена шелуха от семечек. Точно такие же семечки небольшой горкой лежали у Пафнутьева на столе — это была та самая щепотка, которой Вобликов угостил Худолея во время осмотра места преступления. — Посмотри, пожалуйста, эти снимки.

— Посмотрел, — сказал Шаланда, едва взглянув на фотографии.

— Ты сличай, сличай, — усмехнулся Пафнутьев.

— Сличил. И что? — Шаланда все еще опасался оказаться в дураках. — Что дальше?

— Докладываю. Это подсолнечная шелуха...

— Не может быть!

— Придется поверить на слово.

— Хорошо. Верю.

— Молодец! Умница! — Пафнутьев был терпелив и снисходителен.

Шаланда понял, что у того за пазухой есть что-то такое, что позволяет ему вести себя вот так куражливо. — Идем дальше, Жора, идем дальше. Вот заключение экспертизы... — Пафнутьев протянул листок желтоватой бумаги с частыми машинописными строками и фиолетовой печатью внизу. Можешь не читать...

— Да нет, уж прочту, — проворчал Шаланда, но тут же поднял голову, потому что читать такое количество текста действительно было тягостно.

— Суть бумаги в том, что ученые люди, которые рассматривали эту шелуху в микроскоп и делали с ней всякие манипуляции, так вот эти люди утверждают, что эта шелуха и вот эта шелуха, — Пафнутьев ткнул пальцем в один снимок, потом во второй, — побывали во рту одного человека.

— А кто же этот человек? — спросил Шаланда, почувствовав, что именно здесь таится подготовленный Пафнутьевым удар по его самолюбию.