Банда 5
Шрифт:
Пафнутьев уже хотел было отойти к Шаланде, но Худолей снова остановил его.
— Я услышал иронию, Павел Николаевич, и потому позволю себе обратить внимание на одну подробность, которая, возможно, прошла мимо вашего сознания. — Произнося все эти причудливые слова, Худолей делал руками некие движения, которые, по его мнению, подчеркивали важность сказанного.
— Ну? — У Пафнутьева не было ни малейшего желания вступать с Худолеем в перепалку, итогом которой обязательно должно стать обещание бутылки хорошей водки за усердие.
— На рукоятке этого ножа нацарапаны некие письмена,
— По-моему, там цифры? — неуверенно проговорил Пафнутьев.
— Совершенно верно! — воскликнул Худолей восхищенно. — Врожденная наблюдательность, Павел Николаевич, и на этот раз вам не изменила! Скажу больше, там не просто цифры, там даты... Тысяча девятьсот восемьдесят шесть и тысяча девятьсот восемьдесят восемь... А между ними тире.
— И что же это значит? — спросил Пафнутьев, хотя у самого уже сложилось понимание смысла этой зловещей находки.
— Если эти две даты сопоставить с формой орудия убийства да еще присовокупить характер деятельности хозяина ножа, то на основании трех, да, косвенных соображений можно сделать вывод о том, что здесь побывал человек, который в эти вот годы прошел афганскую школу. Если, конечно, вы позволите мне так выразиться, Павел Николаевич.
— Позволяю, — сказал Пафнутьев, думая о своем. — Я тебе все позволяю... Значит, говоришь, здесь побывал человек невысокого роста, худощавого телосложения, с длинными, темными, прямыми волосами, человек достаточно одинокий, неженатый, ведущий замкнутый образ жизни, хотя ему около тридцати лет и у него уже могли быть и жена, и дети...
Потрясенный Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять — шутит ли тот, или же все, о чем он говорит, открылось ему чудесным, сверхъестественным образом.
— Павел Николаевич... Простите за невежество и тупость... Но откуда вам все это стало известно?
— Все очень просто. — Пафнутьев пренебрежительно махнул рукой. — Если он служил в Афганистане в конце восьмидесятых годов, значит, сейчас ему немного за тридцать. На его шапке, которая осталась в ванной, затерялось несколько темных длинных волосков. Ты вот шапочку сфотографировал, а внутрь не заглянул.
— Не успел! — с вызовом выкрикнул Худолей. — Не успел! Еще загляну, обязательно загляну. И перхоть его бандитскую найду, и раннюю седину, а может, и живность какая обнаружится!
Шаланда подошел, послушал крики Худолея, но, поняв, что ничего толком от него не добьется, положил ему на плечо тяжелую свою руку.
И Худолей мгновенно замолк.
— Говори, Паша, — сказал Шаланда. — Ты что-то дельное, как мне кажется, начал говорить, пока этот пустобрех не перебил тебя. Помолчи! — повысил голос Шаланда, почувствовав, что Худолей опять хочет что-то произнести. — Помолчи.
— Мальчик сказал, что его сестра легко, без напряжения сдернула шапочку с бандита, когда узнала его по рубашке ли, по штанам, по ширинке, не знаю, но узнала и шапочку сдернула.
Пафнутьев подошел к круглому столу на котором все еще лежал изогнутый нож со странной формой лезвия. Уже наступило утро, сквозь листву кленов в окно просочились солнечные лучи, и в их косом свете четко и неопровержимо проступили цифры, которые Худолею удалось прочитать При электрической лампочке.
— Теперь нож... — Пафнутьев легонько толкнул острие. Нож повернулся, как магнитная стрелка и остановился. — Таких ножей не найдешь в хозяйственных магазинах, это уж точно. Какие ножи делают умельцы в заводских мастерских, ты, Шаланда, знаешь...
— Знаю.
— Какие?
— Хорошие ножи делают.
— Их делают из сверхпрочной рессорной стали, из ракетной стали, затачивают раз и навсегда, рукоятки вытачивают из эбонита и прочих материалов, которые не размокают в воде и не ржавеют. Сложилась целая культура, целая ножевая цивилизация. Этот нож не проходит ни по каким стандартам... Это не наш нож.
— Он очень острый, но сделан из плохого, мягкого металла, — вставил Худолей — воспользовавшись паузой он тоже решил поделиться своими познаниями.
— Правильно, — кивнул Пафнутьев. — Его выковали в каком-нибудь стойбище, в каком-нибудь лежбище... Он может иметь ценность только для человека, у которого с этим ножом что-то связано. Ножами, которые делают наши умельцы, эту поделку можно рассечь пополам. В городе найдется не менее полудюжины человек, которым этот нож знаком.
— Думаете, они признаются? В том, что им знаком этот нож? — спросил Шаланда.
— Не все, но кое-кто, возможно, и скажет о его хозяине пару теплых слов. Сколько у нас в городе афганцев?
— Не знаю. — Шаланда пожал плечами, удрученный той громадной работой, которая свалилась ему на плечи. — Тысячи две-три, наверно, есть.
— Если хорошо взяться, — Пафнутьев исподлобья посмотрел на Шаланду, — если взяться за дело немедленно, за неделю можно всех просеять. Мальчик сказал, что его сестра работала в магазине... И в этот магазин частенько заглядывал убийца с афганским ножом. Настолько часто, что они познакомились и девушка имела неосторожность постирать ему рубашку... И на свою беду, запомнила эту его рубашку. Наверное, в ней было что-то отличительное — покрой, цвет, пуговицы...
— Или же она была слишком грязной, — обронил Худолей.
— Тоже верно, — согласился Пафнутьев.
— Павел Николаевич! — воскликнул эксперт озаренно. — Я сейчас такое скажу, такое выдам, что вы тут же ляжете...
— Здесь достаточно лежащих, — мрачно заметил Шаланда. — Носить не переносить.
— Павел Николаевич! — Худолей не пожелал услышать насмешливых слов Шаланды. — Только что вы описали этого подонка... Маленький, чернявенький... А ведь мы с вами совсем недавно говорили о таком же человеке... Помните? Может быть, мы с вами говорили об этом же человеке?