Банда - 3

Пронин Виктор Алексеевич

– Как?

– Ну, как, очень просто... Из баллончика в лицо прыснули. Он и вырубился. А Бильдину велели в машину садиться. Сел, не сопротивлялся. Побледнел только, дурным стал.

– Это как?

– Ну, как... То ткнется не туда, то дает мне портфель подержать, то говорит, у него на спине зачесалось, потом стал просить, чтоб позволили ему девочке позвонить... Поплыл мужик. Это бывает.

– Часто?

– Со всеми бывает, только по-разному...
– без выражения продолжал рассказывать Ерхов.
– Один в одно ударится, другой в другое... Один, помню, уделался...

Стоит, а у него из штанины течет... По-разному, - Ерхов лежал, откинувшись на подушку, глядя в потолок. Лоб его покрывала испарина, рыжеватое, веснушчатое лицо казалось безжизненным.

– А Неклясов? Участвовал в похищениях?

– Нет, ему доставляли человека... Для последнего разговора.

– Он тоже уши отрезал?

– Пробовал как-то... Перемазался весь, рубашка в крови оказалась... Он очень переживает за свои шмотки... Как увидел, что рубашка в крови, тут же в истерику впал, содрал ее с себя, в камин затолкал и сжег.

– - А это зачем?

– Ну...
– протянул Ерхов, и легкая улыбка тронула его бесцветные губы.
– С виду он вроде крутой мужик, он и в самом деле крутой, но у каждого есть свой пунктик... Неклясов боится следы оставлять. Если есть возможность перчаток не снимает, даже ест в перчатках. Тонкие у него такие перчатки, черные. Лайковые... Если есть возможность не подписать бумагу, никогда не подпишет... Если надо записку передать, так напишет, что не сразу поймешь, о чем речь идет... Пунктик у него такой. Если вы с ним говорили, то, наверно, знаете, - Ерхов быстро взглянул на Пафнутьева.

– Знаю, - кивнул тот.
– Воды попросил, а потом побоялся стакан взять... Видно, вспомнил Штирлица - как немцы на стакане отпечатки пальцев засекли...

– Во-во, - обрадовался Ерхов тому, что его поняли, что разговор идет честный, открытый, и он ничего нового для этого человека не сказал, а значит, и в предательстве его никто не упрекнет.

– Бильдин говорил, что после того, как уши ему оттяпал, ты еще и на сковородке их поджаривал?
– спросил Пафнутьев.

– Да ну, поджаривал... Это он с перепугу. Опять же, когда человек без ушей, ему что угодно может показаться... Было дело, бросил его уши на сковородку... Кто же думал, что на него это так подействует... Ну, в общем, как увидел свои уши на сковородке, сразу и отключился. Неклясов говорит, а ну-ка ему нашатырь под нос...

– А где взяли нашатырь?

– Был у нас...

– Приготовлен?

– Да, в аптечке стоял.

– А что еще было в аптечке?

– Ну... Йод, бинты, лекарства всякие...

– Приспособления?

– Кое-какие...

– Какие именно? Утюги?
– подсказал Пафнутьев.

– Да что утюги... Одна дамочка не хотела поделиться...
– Ерхов усмехнулся.
– Поделилась. Неклясов где-то вычитал про китайскую пытку... Берется трехлитровая стеклянная банка, туда помещается голодная крыса... Потом эту банку привязывают к животу горловиной. И крыса начинает вгрызаться в живот...

– Кошмар какой-то!
– передернулся от ужаса Пафнутьев.

– Но до этого не дошло... Дамочка как увидела крысу у себя на животе, как почувствовала

ее лапки с коготками... Все отдала. Но, по-моему, она после этого немножко дурная стала.

– Это как?

– Рассказывали ребята... Только кто к ней прикоснется легонько, к руке, например... Она в крик.

– Ее фамилия Забелина?
– спросил Пафнутьев.

– Да, кажется, так... Забелина. Эля... Элеонора ее зовут.

– А кто это проделывал, с крысой?

– Да все старались, как могли... С ней же, с крысой, не так просто управиться... Самим бы уцелеть...

– Предложил Неклясов?

– Не то чтобы предложил... Приказал. Эля, как увидела крысу в клетке, сразу готова была доллары отдать... Но Вовчик говорит, надо попробовать... Попробовали.

– А как вы узнали, что у нее есть деньги?

– Три овощных магазина в городе держит.

– Так... А яйца Веденяпину кто отрезал?

– Саша... Которого у Леонарда убили.

– Перемазался, наверно?

– Да нет, не очень... Как-то все удачно у него получилось.

– Тоже собаке отдали?

– Ну, не самим же есть.

– Поджаривали?

– На сковородку бросили, но так, для куражу... Мы заметили, что как только бросишь какой-нибудь орган.., не знаю, как сказать... Как только бросишь на сковородку, человек сразу в отпад.

– И что же, понравились собаке человеческие яйца?

– А, знаете, нет... Понюхала, помусолила, пожевала, а жрать не стала.

– Что же потом с ними сделали?

– В унитаз спустили.

– А Веденяпину показывали, как его яйца в унитаз спускаете?

– Ему тогда плохо было... Он только слышал, что воду спустили.

– Отдал деньги?

– А мы у него денег и не просили... Он подписал дарственную на дачу.

– Кому дача досталась?

– Никому... Дарственная потом пошла как юридическое подтверждение... Неклясов продал дачу... Вроде хорошо продал. Нам по тысяче баксов отстегнул.

– Каждому?

– Кто в операции участвовал...

– Слушай, ну, а зачем все-таки вот так круто с мужиком обошлись? Можно было как-то иначе подействовать...

– А уже ничего не помогало... Вовчик в истерику... Да еще этот Веденяпин что-то про яйца сказал... Была какая-то шутка... Ну, Вовчик и взвился... Ах так, говорит... И пошло-поехало.

– Где все это происходило?
– спросил Пафнутьев и даже дыхание невольно попридержал - самый главный вопрос свой задал.

Ерхов помолчал, медленно повернул голову к Пафнутьеву, встретился с ним взглядом.

– Ну, вы даете, - проговорил он.

– Видишь ли, - ответил Пафнутьев, - то, о чем мы говорили до сих пор... Крыса в банке, уши на сковородке, яйца в унитазе... Это ведь все было известно из показаний потерпевших... Мы потрепались с тобой о подробностях, а суть известна... А вопрос у меня только один - адрес?

– Но вы знаете, что если скажу, то мне уже не жить?

– А так... Жить?

– Не знаю... Как доктор скажет...

– Мы примем все меры безопасности - в этом могу тебя заверить со всей, как говорится, ответственностью.