Банда - 2

Пронин Виктор Алексеевич

Быстрым шагом Пафнутьев поднялся на второй этаж, прошел мимо милиционера даже не заметив его, не потому что стал таким уж большим да важным, он действительно его не заметил. Да и тот, бросив взгляд па Пафнутьева, понял - не притворяется мужик, он и в самом деле маленько не в себе. Секретарша с простоватым, доброжелательным и потому с совершенно неприступным лицом повернулась к нему, улыбнулась располагающе - она всем так улыбалась.

– О, Павел Николаевич... Давно вас не было видно!

– Мал потому что был... А теперь

я расту, каждый день расту и становлюсь все больше и больше.

– А когда думаете остановиться?

– Вот сейчас меня и остановит один хороший человек, - он кивнул на дверь кабинета.

– Вы не предупредили, не знаю сможет ли...

– Хотите, открою секрет?

– Откройте, - улыбнулась секретарша еще доброжелательнее, хотя казалось бы, это уже невозможно.

– Сможет.

– Вы так уверены...

– Говорю же, большим человеком стал. Скажите, что случилось нечто чрезвычайное.

– А оно действительно случилось?

– Кузьма Прутков сказал... Не шути с женщинами. Эти шутки глупы и неприличны. Вот я и не шучу.

– Ну, что ж..:, - секретарша вошла в кабинет Сысцова и тут же вышла обратно.
– Входите, Павел Николаевич. Только недолго, у него сегодня встреча с избирателями.

Пафнутьев молча кивнул, сделал широкий шаг к двери, рывком распахнул ее, тут же толкнул следующую дверь. Он словно нарочно совершал действия, после которых уже нельзя было отступить, передумать, переиграть. Впрочем, все последние дни, а то и весь последний год он совершал именно такие действия - каждый раз сжигая за собой мост, обрушивая тропинку, заваривая намертво дверь, в которую только что проник...

Сысцов сидел у журнального столика и пил чай. Кружочек лимона золотисто светился на солнце в чайном стакане, придавая всей сцене теплоту и почти домашний уют.

– Входи, Павел Николаевич, - Сысцов царственно махнул рукой, приглашая гостя сесть в соседнее кресло. И тут же прихлебнул из стакана, спрятав глаза.
– Валя сказала, что у тебя что-то необычное... Я заметил, с тобой частенько последнее время стали происходить чрезвычайные события - золотой ободок па стакане сверкнул желтым настораживающим бликом.
– Давай, бей... Похоже, я туг для того и сижу, чтобы вы все приходили сюда время от времени и били меня по темечку.

Пафнутьев сел, положил папку на колени, поднял голову и посмотрел на Сысцова печально и даже с некоторым соболезнованием.

– Арестован Анцыферов.

– Знаю, - кивнул Сысцов, прихлебывая чай.
– Дальше.

– Вы уже знаете?
– поперхнулся Пафнутьев от удивления.

– Невродов доложил.

– Ну, тогда слава Богу... А то я уж думал, что мне первому придется принести эту весть.

– Нет... Невродов оказался неожиданно гуманным человеком... По отношению к тебе, Павел Николаевич... И весь удар взял на себя.

– Надо же, какое великодушие, - пробормотал Пафнутьев.

– Но все равно

хорошо, что ты пришел, - Сысцов остро глянул на Пафнутьева поверх стакана.
– Невродов мало что мог сказать... Очень волновался, - Сысцов жестко улыбнулся.
– Он сказал, что ты долежишь подробности. Слушаю тебя, Павел Николаевич, - и Пафнутьев вдруг ясно услышал в наступившей тишине, как мелко и часто бьется в опустевшем стакане серебряная ложечка, передавая дрожание руки Сысцова.
– А то я уж, честно говоря, подумал ненароком... Не придешь ли ты с конвоирами за мной... Нет, вроде, один пришел... И на том спасибо.

Ложечка продолжала звенеть в стакане, и Сысцов, поймав взгляд Пафнутьева, устремленный в сторону этого мелкого дробного звона, поставил стакан на стол.

– Иван Иванович, - начал Пафнутьев, наклонив голову вперед, как бы преодолевая сильный встречный ветер, который бил ему в лицо.
– Я прекрасно понимаю все, что произошло, понимаю суть событий... И скрытую их сторону. Но все произошло настолько неожиданно, что предупредить вас, посоветоваться... Не было никакой возможности. События назревали несколько дней... И я не думал, что они взорвутся столь быстро.

– Не тяни.

– Внешняя сторона событий такова... Некий директор гастронома, Халандовский, написал заявление о том, что прокурор города требует с него пять миллионов рублей за прикрытие уголовного дела, возбужденное против того же Халандовского.

– А что он натворил, этот твой Халандовский?

– Почему он мой?

– Не надо, - досадливо махнул рукой Сысцов.
– Не надо лапши, Павел Николаевич. Что он натворил?

– Ничего. Обвес, обсчет... Обычные торговые дела.

– И за это пять миллионов? Он что, ошалел?

– Кто?
– осмелился спросить Пафнутьев.

– Анцышка... Многовато запросил... Такие дела стоят меньше. Продолжай.

– Халандовский не простак. Он понимал, что обвинение дутое. Для того и составленное, чтобы получить с него деньги. И он, ничем не рискуя, обратился в областную прокуратуру. Те ухватились. И сегодня утром провели операцию. Халандовский вручил Анцыферову пять миллионов меченных денег, те тут же вошли следом за ним И оформили факт получения взятки. Были изъяты и сами деньги, и газетная упаковка, пересыпанная светящимся порошком, тут же сфотографировали руки Анцыферова, они тоже светились.

– Засветился, значит, наш прокурор, - задумчиво проговорил Сысцов, с улыбкой глядя на Пафнутьева.
– Засветился... Жаль. Хороший был человек, а, Павел Николаевич?

– Мы с ним давно работали, - осторожно ответил Пафнутьев, не разобравшись в смысле вопроса.

– Ну, хорошо... А твоя роль во всех этих событиях... В чем она заключается? Ведь я же не поверю, что ты ничего не знал и ни о чем не догадывался, а?

– Знал и догадывался, - кивнул Пафнутьев.

– Почему же не спасал Анцыферова?