Банда 2
Шрифт:
Андрей обернулся на резко прозвучавший звонок телефона. Вика хотела было поднять трубку, но он остановил ее.
— Это меня, — сказал он. — Слушаю.
— Ты! Пидор! — прошипел голос негромко, но столько в нем было злости, столько бешенства, что любой бы наверно на его месте дрогнул.
— Да, это я, — спокойно сказал Андрей. — Продолжай.
— Ты знаешь, сколько тебе жить осталось?
— А... Козел вонючий... Позвони позже. Мы сейчас заняты... Нам некогда слушать твое блеянье, — и Андрей положил трубку.
— Ты не перегибаешь палку? —
— С ними можно и нужно только так. Все круче и круче. Если почувствуют малейшую слабинку... Все пропало. Спасение только в этом — все круче с каждым разом.
— По-моему, все началось так, что круче и не бывает.
Телефон зазвенел снова.
— У тебя вилка выдергивается? — спросил Андрей.
— Да, вон там, за телевизором.
Андрей нашел телефонную розетку и отключил аппарат. Звонки прекратились.
Вика продолжала молча возиться у столика — нарезала хлеб, колбасу, сыр. Поставила на железный поднос чашки, сахар. Вынула из холодильника початую бутылку водки.
— Куда? — спросил Андрей, беря поднос.
— В банкетный зал.
— Что?!
— Господи, ну что тут непонятного! Неси в комнату, неси в спальню, если тебе так больше нравится. Комната-то одна! Называй как угодно! Как только увидишь кровать, считай, что пришел.
— Дошло, — кивнул он.
Китаец Чан научил его не обижаться, китаец Чан научил его не бояться задавать глупых вопросов, признаваться в незнании, в оплошности, в невежестве. И убедил, что именно в этом истинное достоинство, истинная сила духа. Не юлить, не суетиться, не уходить ни от вопросов, ни от ответов. Быть самим собой и быть искренним перед самим собой. — Маленький журнальный столик был расположен так, что присесть к нему можно было только расположившись на кровати. Единственное кресло из-за полнейшей дряхлости было выставлено на балкон.
— Прошу! — Вика приглашающе хлопнула ладошкой по кровати рядом с собой.
Андрей растерянно оглянулся в тщетной попытке найти хоть какой-нибудь стул, табуретку, подставку и, убедившись, что в комнате ничего такого нет и в помине, столкнулся с насмешливым взглядом Вики.
— Не ищи, Андрюша... Ничего нет. Только кровать.
— Да? — нескладно спросил он.
— Да, Андрюша. Кровати тебе сегодня не миновать.
— Ну, что ж... Чему быть, того не миновать, — и он сел рядом с Викой.
Андрей был гораздо тяжелее Вики и она невольно съехала в его сторону. Неожиданно остро он вдруг ощутил запах ее духов, свежий после дождя запах волос, не глядя, почувствовал, что в этот момент она улыбчиво косится в его сторону.
Пили чай, заедая сыром и колбасой.
И молчали.
Наконец Вика не выдержала.
— А знаешь, что я думаю? — спросила она.
— Знаю, — сказал Андрей.
— Что?
— Думаешь, что мне сегодня лучше остаться ночевать здесь.
— Ну, что ж... По сути правильно. Тебе просто нельзя выходить из дома. Тут уже ничего не зависит от твоей ловкости, смелости, или чего-то там еще... Просто нельзя выходить за эту дверь. Хотя ты все время
— Видишь, какие мы с тобой проницательные, — он повернулся к Вике и их лица оказались совсем рядом. Некоторое время оба в упор смотрели в глаза друг другу, но взгляд Вики оказался тверже — Андрей отвернулся к столику.
— Вот-вот, — удовлетворенно сказала она и плеснула себе в стакан глоток водки. Раскрутив водку в стакане. Вика полюбовалась па вращающуюся жидкость и выпила. Отставила стакан, повернулась к Андрею. — Поговорим?
— Давай, — сказал он, не глядя на нее.
— Скажи честно... Тебе паршиво?
— Паршиво? — удивился Андрей. — Как тебе объяснить... Паршиво может быть час, день, неделю... А когда дольше... Это уже что-то другое. Не знаю, как назвать... Сам становишься другим, когда тебе паршиво слишком долго. Меняешься, не зная в какую сторону. В это состояние входишь, привыкаешь к нему, начинаешь даже находить в нем какие-то радости, утешения...
— Ты нуждаешься в утешениях?
— Я этого не сказал.
— Ну, хорошо... Поняла. И ты вошел в это свое состояние, в состояние, когда тебе паршиво. Освоился, обжился в нем, начал даже находить в нем что-то утешительное... Подожди, не перебивай. Я могу говорить не очень точно, но, в конце концов, на прямую дорогу выйду... Дело в другом. Ты вошел. Ты уже там. В состоянии. А выходить собираешься?
— Пытался.
— Тебя там что-то держит?
— Не знаю держит ли и что именно... Но выйти пока не удается.
— Да и желания большого нет? — спросила Вика.
— В общем-то, да.
— И вот эта твоя угнетенность...
— Остановись, — Андрей положил руку Вике на колено, не заметив этого. Она осторожно скосила глаза, посмотрела на него, но колено не убрала. — Нет у меня никакой угнетенности. Нет подавленности, заторможенности или еще чего-то там... Не надо, Вика.
— А что есть?
— Дай сообразить... Мне, наверно, проще сказать, чего нет... Нет желания радоваться, гудеть в компаниях, куда-то нестись, с кем-то встречаться... Понимаешь, у меня был недавно учитель... Можно назвать его наставником... Он мне очень хорошо объяснил, что такое суета...
— И многое в жизни тебе сейчас кажется суетой?
— Да.
— Павел Николаевич рассказал мне твою историю... В общих чертах, конечно... Думаю, что понимаю тебя. Скажи... Она что, все время рядом?
— Да.
— И сейчас... Она здесь?
— Да, — кивнул Андрей со странно застывшим, напряженным лицом. — Вон в том углу стоит... Возле шторы... Держится за штору... На нас смотрит.
— Стоит и смотрит? — спросила Вика шепотом.
— Да, — кивнул Андрей, стараясь отвернуться от окна. — Стоит и смотрит.
— На тебя или на меня?
— На обоих... Попеременно. Улыбается. Вика плеснула себе в стакан еще немного водки, тут же выпила, закусила кусочком хлеба. На Андрея она изредка взглядывала с некоторой опаской. Но потом, словно отбросив сомнения, заговорила негромко, медленно, но твердо.