Бамбино
Шрифт:
— Еще! Еще, браво!
А те прижимали руки к сердцу и поднимали к небу глаза.
Когда Питер возвращался обратно, он вспомнил про клетки и стал внимательно всматриваться в дорогу, но их уже не было.
— Ну и дурак ты, — сказал Вальтер, видимо специально поджидавший его у двери. — Вот — пятнадцать шиллингов. Завтра еще приедут.
На следующий день снова легкие алюминиевые клетки стояли вдоль окраинных улиц города, а мальчишки, совершенно ошалев от счастья, шарили по развалинам. Вечером Вальтер принес домой двадцать шиллингов.
— Завтра последний день, — сказал он Питеру. — Усатый так и сказал: «В субботу прикрываем дело».
— Какое
— Ну, вот это, с крысами. Больше, говорит, не нужны. Но и то хорошо.
«В субботу прикрываем дело, — подумал Питер. — Что же это такое?»
— Скажи-ка: а как выглядит этот твой усатый?
Кому же понадобились крысы, да еще в таком количестве?
Вальтер секунду подумал.
— Обыкновенно. Зеленый пиджак, шапка-тиролька. С ним шофер.
— А ну-ка, иди сюда, — решительно сказал Питер и отвел Вальтера в сторону. — Когда они обычно приезжают?
— Часов около семи вечера, а завтра будут раньше, в пять.
— Ладно. Все ясно.
Питер потер веснушки на кончике носа и задумался. Он совершенно ничего не понимал. Зачем этим антифестивальщикам крысы? Но если они их собирают, что-то тут неспроста. Такие люди не станут зря тратить время и деньги.
На следующий день около четырех часов Питер был возле дома. Так хотелось остаться там, среди делегатов на Таборштрассе — они собирали чемоданы, грузили их на автобусы, а сами отправлялись на последние фестивальные встречи. Автобусы позднее должны были забрать многих из них прямо с площади Ратуши и отвезти на вокзал.
— Ты куда, Питер, поехали с нами.
— Нет, нет, позднее, на площади встретимся. Сейчас есть дело.
И вот он стоял, в старой курточке, выглаженных заплатанных брюках, и ждал усатого.
В начале шестого в дальнем конце улицы показался большой автофургон. В таких из пригородов в Вену обычно возят молоко. Он неуклюже развернулся и остановился вдали около разрушенного дома. Мальчишки засуетились. Сделав еще несколько остановок, он наконец подкатил к «Бауэрхофу». Из кабины вышли двое и направились к клетке. Один в кожаной шоферской кепке, а другой — в тирольке. Вот он достал бумажник, повернулся, похлопал кого-то из ребят по плечу. Улыбнулся. Блеснули золотые зубы под тонкой полоской усов. Питер колебался несколько секунд, а потом принял решение. Пока шофер и усатый занимались клеткой, он подошел к машине вплотную с другой стороны и огляделся. Улица была пустынна. Он нагнулся, встал на четвереньки и быстро подполз под широкое днище фургона. Немного повременил. Все было спокойно. Тогда Питер осмотрелся и, вцепившись руками в какие-то переборки, идущие вдоль днища, просунул туда же ноги и плотно прилепился к нему.
Хлопнули дверцы кабины, и машина медленно стала набирать скорость. Минуты через три она вновь остановилась. Открылись дверцы фургона, и началась погрузка еще одной клетки. От напряжения у Питера затекли руки и ноги, и, пользуясь остановкой, он осторожно переменил позу. Теперь он просунул ноги поверх труб, а руками схватился за поперечные железные скобы и повис лицом вниз. Наверху закончили погрузку, и Питер услышал:
— Ну, теперь в Гринвельд.
Первым помыслом Питера было соскочить. До Гринвельда было километров пятнадцать — выдержат ли руки? Но уже в следующее мгновение он вспомнил холодную усмешку усатого, его сжатый кулак, золотые зубы и еще крепче вцепился руками в железные прутья.
Мостовая с каждым метром убыстряла бег перед его глазами, всего в полуметре от него неслась навстречу
Самое главное — продержаться, не свалиться на эту проклятую бетонку. Питер уже не чувствовал ни рук, ни ног. Просто он знал, что нужно держаться, и еще держался.
Машина замедлила ход и повернула на неширокое шоссе, ведущее в Гринвельд. Еще несколько минут хода, и фургон въехал в какой-то двор.
Питер услышал, как тот же голос сказал:
— Подождем до темноты, а сейчас разгружай.
Прошло минут десять. Разгрузка закончилась. Питер опустил голову и огляделся. Пустынный двор, окруженный со всех сторон низкими каменными сараями, впереди двухэтажный дом с высоким каменным крыльцом.
Он осторожно освободил сначала ноги, потом руки и встал под машиной на четвереньки. Кося глазами по сторонам, стал растирать пальцы. Они стали совсем как деревяшки. Все тело болело.
Что же они затевают? Питер отполз немного вперед, чтобы его не было видно подходящему к машине сзади, и лег на землю лицом к дому.
Проходили томительные минуты. Один раз ему показалось, что кто-то подходил к машине, и он сжался в комок и затаил дыхание, но тревога оказалась напрасной. Прошло около часа. Из дома вышел шофер и направился к фургону. Питер быстро отполз назад. Видел или нет? Он был готов к бегству в любую минуту. Но шофер, видимо, не заметил его. Он покопался в кабине и ушел обратно.
Наконец стало темнеть. Питер с тоской подумал, что площадь Ратуши, наверное, уже заполнена народом. Вот-вот зажгутся первые вечерние звезды и зазвучит последний аккорд фестиваля.
Стукнула дверь, и из дома вышло несколько человек. Питер быстро занял прежнее положение.
Они подошли к машине. Усатый распоряжался:
— Зажигай факелы и загружай эту пакость.
Было слышно, как клетки ставились на край фургона и крысы, видимо подгоняемые огнем, выбегали прямо в кузов. Одна за другой подавались наверх клетки, и новые и новые десятки ног скребли над самой головой Питера. «Куда же это столько?» — ужаснулся он.
— Факелы взяли? — командовал усатый. — Эх, вы, растяпы. Что же вы, крыс руками выгонять будете? А фестивальщики вас ждать будут? «Где это крыски, что-то они запаздывают…» Хе-хе-хе! — И он засмеялся мелким гаденьким смешком.
Теперь Питер понял. Под покровом темноты, в разгар торжественного закрытия фестиваля они собираются вывалить всех этих тварей на площадь, вызвать панику, смять фестиваль, сделать бесславным его конец.
— Поехали, я буду сзади, — командовал усатый. — А вы не забудьте ровно в девять позвонить в газеты. Пока приедут, — будет в самый раз.