Бальтазар Косса
Шрифт:
— Не беспокойся, святой отец! — отвечал Косса. — Законный папа ты, а не они, не робей. Пошли им анафему! (На пятнадцатом заседании собора так было я сделано: обоих прежних пап предали анафеме.)
Косса был бодр. Все складывалось предельно удачно. Владислав, вздумавший было разогнать Пизанский собор, был остановлен устроенной Коссою лигой из флорентийцев и сиенцев. Протесты против компетентности собора со стороны епископов рижского, верденского и вормсского тоже были отвергнуты.
Да и, разумеется, не один Косса уговорил кардиналов избрать Филарга! Безродный ученый грек многим казался лучшим кандидатом: кому по незлобивости своей, кому — по безродности, а кому-то и по возрасту (недолго будет править!). Хотя его противники, старцы за восемь десятков лет (а
Александр-Филарг трясся от страха, а Косса понимал, что для упрочения его ставленника необходимо отобрать Рим у короля Владислава и вернуть его новоизбранному папе.
В эти дни Косса был занят так, что даже несчастье с Имой отступило куда-то посторонь. Он мотался из города в город, тихо злясь на этих дураков, которые рвут Италию на части, не понимая того, что отлично понимали великие римляне: что только в единстве — сила, и Италия, разорванная на независимые республики, герцогства и королевства, будет проходным двором Для любых завоевателей, откуда бы они ни пришли.
Мотался из города в город, подкупал, уговаривал, прельщал, грозил. В дипломатической игре превзошел самого себя, но в конце концов все же сумел создать союз, равного которому до того не было в Италии, объединив правителей Флоренции, Сиены, герцога Людовика Анжуйского, правителя Прованса и претендента на неаполитанский трон, а также силы целого ряда кондотьеров, до того бесполезно воевавших друг с другом.
У Луи Анжу было странное лицо. Красивое, даже мужественное, но в котором чего-то как бы не хватало, и узрев его близко, поговоривши с ним, Косса уже начал почти понимать, чего не хватает Иоланте Арагонской, по слухам изменявшей королю направо и налево.
Луи II, как понял Бальтазар, попросту боялся участия в походе, а, возможно, вообще не доверял итальянцам, и все его отговорки исходили именно отсюда. А понявши это, Косса все силы приложил, чтобы обнадежить и приободрить короля, заодно уверив в собственной безусловной преданности анжуйцу.
— Ваше высочество! Род Косса служит Анжуйской династии уже не первое столетие. Мы связаны с родом де Бо, его провансальской ветвью. Среди наших предков были адмиралы, были мятежники, но мой старший брат, Гаспар — адмирал флота, служил еще Луи I Анжу и опять же женат на женщине из рода де Бо! Моя сестра вышла за провансальского дворянина де Бранкаса, вассала семьи де Бо. Гаспар получил земли в Провансе и звание «Великого адмирала». И я, как представитель папы, не вижу причин, почему бы вы, ваша светлость, не могли стать преданным помощником наместника Святого Петра в обмен на несомненные преимущества… О которых, впрочем, рано говорить! — И Косса улыбнулся так, как только он один умел улыбаться. В улыбке было что-то волчье и что-то до того манящее — женщинам хватало одной этой улыбки, чтобы начать раздеваться, мужчинам… В любом случае почти каждому хотелось после, чтобы он пригласил его следовать за собой: на праздник, на битву, на смерть? А почему бы и нет! В ту эпоху умирали легко, ибо умирали чаще всего в бою и — по своей воле. Не приходилось (редко кому приходилось!) стоять связанным и безоружным перед убийцами… Приходилось! Конечно! Особенно перед инквизицией. Но — далеко не всем! Беспредела, достигнутого в этой области двадцатым столетием в России, еще не было.
Позже они сидели за богатым ужином, отпивая вино из высоких серебряных бокалов, ели сочное мясо, вареные артишоки, студенистое мясо осьминогов, вскрывали панцири омаров, так хорошо идущих к белому итальянскому вину. И супруга Людовика, Иоланта, в прическе, открывавшей высокий лоб, украшенный ниткой крупного жемчуга, с обнаженными до коротких, доходящих только до локтей, рукавов руками, в атласе, раскрытом на полной груди, где белейшая, отделанная серебряным кружевом сорочка да ряды драгоценных бус только и скрывали рвущиеся наружу коричневые соски, отставляя точеные мизинцы с накрашенными, ухоженными ногтями, изящно разрезала каплуна, поглядывая на Коссу исподлобья тем ждущим взглядом
Да! Это произошло, и не в этот, и даже не в следующий вечер, а еще через три дня, когда Луи выехал со свитой встретить подходящие отряды наемных войск.
Иоланта раздевалась прямо перед ним, подурнев, почти разрывая шнуровку платья, и наконец, вылезти ногами из последней спущенной с плеч сорочки, глянула на него без улыбки, почти мрачно, вопросив:
— Что же ты не раздеваешься?
А два часа спустя, после стонов, вздохов, выкриков и слез, устало-измученная, чуть изумленно разглядывала Коссу, говоря:
— Вот ты какой? У меня этого никогда не было! Ни с кем! — И зарылась лицом ему в грудь, тихо рыча и покусывая заросшие густой шерстью соски, как какая-нибудь простая баба с рыбного рынка, грешащая неподалеку от толпы, за грудой сетей и лодок, не думая о том, что ее может увидеть любой случайно забредший сюда за малой нуждой рыбак или прохожий покупатель.
Косса, наконец, оторвал королеву от себя, поставил на ноги, впился ей в губы заключительным поцелуем. И по сжатым оскаленным зубам, по прикрытым глазам понял, что Иоланте надобно еще, что она не оставит его, пока не насытится, и он должен будет рисковать кампанией и завтра, и послезавтра, и вплоть до отъезда в армию.
Она сама забрала горстью свою грудь, и дала ее, почти впихнула ему в рот. В постели все жаждущие любовных ласк женщины, королевы и пастушки где-нибудь в горах, были одинаковы, и королевы, надо сказать, стеснялись при этом много меньше.
Выходя из королевской опочивальни, Косса с невольной горечью отметил в себе — йет, не потерю сил, а потерю того острого интереса к наслаждению, которое было у него в двадцать лет, к древнему, повторяемому со времен Евы действу, благодаря которому только и продолжается жизнь на Земле. «Неужели старею?» — помыслил он, нахмурясь в душе. А интересно, сколько до него было любовников у Иоланты?
Во главе союзного войска Бальтазар Косса стал сам. По суткам не слезая с седла, всюду успевая и все улаживая. Приходилось мирить кондотьеров, ублажать нравного Людовика Анжуйского, ободрять ополчения городов, изыскивая продовольствие для прокорма рати и в то же время схватками и фланговыми ударами отбрасывая все дальше неаполитанские войска. Он и сам не раз кидался в стычки, как встарь лез на абордаж, в упоительном восторге боя рубил и колол, срывая голос, собирал дрогнувшие ряды и вел конницу в головокружительные напуски, проламывая вражьи ряды. Он похудел, почернел, помолодел, глаза глядели безумно и неумолимо. Солдаты по его слову, ощущая тот же передающийся им огонь, бестрепетно шли под ливень стрел, уставя алебарды и копья, и одолевали! Были захвачены Орвиетто, Витербо, Монте-фиасконе, Корнето, Сутри, Нарни и Тоди. Армия неудержимо катилась вперед. В последний день сентября войска Коссы окружили Рим. Первого октября был занят собор Святого Петра и папский дворец, а еще через несколько дней замок Ангела.
Три месяца продолжалась блокада. Пошли дожди. В городе заканчивалось продовольствие.
Второго января, в редком порхающем снегу, который под копытами лошадей тут же превращался в грязь, ворота столицы западного христианства открылись перед войсками Коссы. (Окончательно очищен город был к 1 мая 1410 года.)
Косса тотчас послал депешу Александру V: «Рим свободен!». Пришла и еще одна радость: папу Александра V признал венгерский король Сигизмунд и правители государств Германии, раньше не признававшие его. Теперь Филарга не считали папой только в вотчине Бенедикта XIII, Кастилии и Арагоне, да в Неаполитанском королевстве продолжал сидеть Григорий XII.