Балбесы
Шрифт:
— Приятно на самом деле, — сказал Блонди, морщась от летящих сквозь прутья комьев грязи. — Столько народу и всё ради нас. Чувствую себя важным, прямо как король. Не всем бывает оказана такая честь. Могли сидеть себе, пить пиво по кабакам, или дома жён лупить, или чем там они ещё занимаются в свободный день. Но ведь собрались все вместе ради нас с тобой и мы теперь в центре внимания. Нет, правда, приятно. Как говорил мой покойный старик отец, которого я никогда не знал, лучше жить молодым и здоровым, чем помереть старым и больным. Ну, или как-то так,
Их клетка громыхнула в последний раз на булыжниках мостовой и остановилась. Двери клетки открылись и стражники выволокли друзей наружу.
— Эй, — проорал Блонди, — я не расплатился с кучером. Это была самая приятная поездка в моей жизни, дайте ему кто-нибудь пару монет, заслужил человек.
Хрюша в глубине души хотел бы сейчас вести себя как Блонди. Быть стойким и спокойным. Шутить и зубоскалить перед лицом смерти, но не мог. Он чувствовал, что Блонди так же страшно, как и ему самому, и большая часть его клоунады нацелена, чтобы подбодрить приятеля в последний миг жизни. От благодарности за этот, возможно, самый щедрый жест в мире, на глазах Хрюши наворачивались слезы. По крайней мере, ему хотелось бы думать, что это слезы благодарности, а не страха.
Каждый момент этого дня врезался в память Хрюши, как резец скульптора в мрамор. В воздухе кружатся вороны. Мальчишка, сидящий на ветке дерева, ковыряет в носу. Подъём на эшафот ровно пять ступеней. Хрюша задумался, символизм ли это, как пять богов или просто совпадение? Палач, низкий, как табуретка, в одних штанах, с торсом волосатым, как у медведя, зевает и прикрывает рот рукой, хотя нижняя часть его лица спрятана под маской. Палач был сияющее лыс и Блонди, проходя мимо, звонко чмокнул его в макушку. По толпе прокатился хохот, а палач покраснел, как девка, и толкнул Блонди в спину. Он помог приятелям взойти на лавку под виселицей и Блонди сделал ему галантный реверанс. Толпа снова захохотала и одобрительно заулюлюкала, поддерживая его выходки. По площади прокатились окрики стражников, призывающих к порядку. Порядок, видимо заключался в том, что осуждённых должны были освистывать и закидывать гнилыми овощами. Палач, всё ещё пунцовый, то ли от гнева, то ли от смущения, накинул Хрюше и Блонди петли на шеи.
— Никогда не думал, что буду повешен, — всхлипнул Хрюша. — Думал, помру где-нибудь в библиотеке, глубоким старцем лет сорока, когда меня завалит упавшими книжными полкам. Вот это хорошая смерть. А чтобы быть повешенным? Эх, нет никогда. Тем более уже не думал, что буду повешен, рядом с таким прощелыгой, как ты, Том.
Сказал он и попытался улыбнуться. Блонди повернулся, насколько позволяла верёвка.
— А как насчёт того, чтобы быть повешенным рядом с другом, Хорхе?
Хрюша слабо улыбнулся.
— Да, так оно немного лучше.
На эшафот поднялся герольд в столь пёстрой одежде, словно хотел составить конкуренцию то ли попугаю, то ли придворному шуту, и театрально поднял руку вверх, призывая народные массы к тишине. Жест остался без внимания и охранникам, снующим
— Уважаемый граждане Форенции! В этот прекрасный день, по указанию нашего славного короля Георга Пятого, герцога Лэнского, Ринского, Минского, Фоксинского и прочая и прочая и прочая, да продлят боги его дни бесконечно, будут казнены эти два отъявленных преступника! Томас Строу! Убийца, беглый преступник, лжец, вор, разбойник, прелюбодей, мошенник, многоженец, карточный шулер!
— Враньё! — Заорал Блонди так, чтобы его было слышно везде. — Я был женат только дважды, два это не так и много!
По толпе опять прокатился хохот и выкрики одобрения. Жизнь этих граждан было скучноватой и они с радостью принимали то шоу, которое он выдавал им. Палач ударил Блонди в живот, чтобы сбить дыхание, а стражники палками опять нагнали тишину. Герольд, который явно ловил небывалое наслаждение от своего выступления и сейчас испытывал укол ревности к украденному вниманию, обиженно фыркнул и продолжил громко читать.
— Кхм-кхм. Хорхе Луис Мардиньо Себастос!
Блонди повернулся к Хрюше, скосив голову в петле.
— Тебя правда Мардиньо зовут? То-то я смотрю ты не возражал против «Хрюши», с таким-то имечком.
Герольд продолжал читать.
— Дезертир, вор, убийца, содействовал побегу осуждённого преступника! Томас Строу и Хорхе Себастос, за ваши преступления, вы приговариваетесь к смертной казни, через повешенье. Ваше последнее слово?
— Олух! Пузырь! Остаток! Уловка! — выкрикнул Блонди и повернулся к Хрюше.- Самые умные слова, которые смог вспомнить. Пускай меня запомнят умником.
Хрюша слабо улыбнулся.
— У меня нет последнего слова.
Герольд свернул пергамент.
— Нет, так нет, мне-то что. Палач...
— СТОЙТЕ!
Пронеслось по площади, разрезая гробовую тишину.
— У меня есть слово по поводу этих двух!
Толпу распихивал локтями Генри. Потрёпанная ряса священника, едва сидевшая на Хрюше, висела на нём мешком и пришлось подвязать её веревкой.
— Дайте слово человеку божьему!
Герольд посмотрел на палача.
— Это ещё кто?
Палач пожал плечами.
— Через меня говорят боги, — орал во всю глотку Генри. — А богам рот не заткнёшь. Кто захочет заткнуть рот мне, идёт против богов, запомните, запомните моё слово.
Один ретивый стражник пытался замахнуться на ряженного Генри, но стоявшие рядом рабочие просто оттолкнули его и вырвав дубинку закинул её куда подальше.
— Дайте сказать святому отцу, пусть говорит!
— И как сказано в священных книгах, да простите вы грешникам, как отец прощает детей нерадивых. Сказано ли в священной книге «повесьте их как псов бешеных»? Нет, нет, не сказано!