Балаустион
Шрифт:
— Да, мать, не спится, — Агесилай снова отвернулся к окну.
— Заботы государства? — Теплая материнская ладонь опустилась на мощное предплечье царя. — Расскажи, сын, что тревожит тебя.
Спартанская царица, прожившая три десятилетия с Агидом, которому даже враги не отказывали в недюжинном уме, была женщиной мудрой и дальновидной. Агесилай зачастую делился с ней проблемами, которые ставила перед ним государственная деятельность, и ее советы, как правило, давали наилучшее решение вопроса. Вот и сейчас молодой царь без опаски рассказал матери о донесении сикионских шпионов и о раздумьях, которые терзали
— Клянусь великой Воительницей, положение действительно очень серьезное, сын, — высокий лоб царицы пересекла вертикальная морщинка. — И опасное в первую очередь для тебя, носящего царскую власть.
— Да, — со смешком отвечал Агесилай, — временами я жалею, что несу эту ношу один. Так и подмывает порой позволить Эврипонтидам вернуть в город Павсания. Не сомневаюсь, что старый дурень немедленно взял бы на себя бо льшую часть шишек, которые сыплются сейчас на меня.
— Не говори так, — в голосе Тимоклеи прозвучало мягкое осуждение. — Павсаний — страшный человек, и если он, не допусти этого боги, вернется в Спарту, то создаст для нас, дома Агиадов, настоящие проблемы, по сравнению с которыми волнующие тебя теперь покажутся несущественными. Ты ни в коем случае не должен позволять молодому Эврипонтиду мутить народ и пытаться отменить постановление синедриона герусии.
— Хм, не очень-то он нуждается в моем разрешении, — проворчал царь. — Видела бы ты, мать, как уверенно и нагло он ведет себя в народном собрании, как выступает в суде…
— Так почему же ты не велишь номаргам схватить его? — спокойно спросила царица. — Почему, в конце концов, не вышлешь его из города?
— Ну, во-первых, ничего особенно противозаконного он не делает, — развел руками Агесилай. — Может, и зарвался бы, но старые друзья Павсания строго следят, чтобы он не перегибал палку. А во-вторых, и это, клянусь Гераклом, самое неприятное, немалая часть народа поддерживает его.
— Народ глуп. Это скот, который требует умелого пастуха, — с легкой гримасой произнесла Тимоклея. — Граждан нужно содержать в такой же узде, как илотов. Любой гражданин Лакедемона прежде всего гоплит, а обязанность солдата — подчиняться своему командующему, то есть тебе, царь спартанский.
— Ах, если бы все было так просто, матушка, — хмыкнул Агесилай. — И какие злые демоны придумали это слово — демократия… И, кроме всего, Пирра, Павсаниева сынка, поддерживают не только рядовые граждане, но и многие из старейшин-геронтов. Суд об имуществе Павсания мы уже практически проиграли. Если бы не выходка нашего малыша Леотихида, Эврипонтиды уже сегодня могли бы въезжать в заколоченный особняк Павсания.
— О, наш храбрый Львенок! Младший брат всегда будет твоим лучшим помощником, сын.
— Знаю, знаю, — Агесилай поморщился: безоглядная любовь матери к младшему сыну всегда немного раздражала его. — Но в данных обстоятельствах мне, клянусь дубиной Геракла, требуется помощь кого-нибудь повесомее, чем мой молодой и горячий братец. Римляне вот-вот накинут мне хомут на шею и поволокут в ненавистную компанию ахейцев!
Тимоклея вздохнула, задумчиво сделала несколько шагов по комнате.
— Ах, как жаль, что твой отец ушел от нас. Агид… он бы придумал, как поступить. У него был талант выпутываться из сложных ситуаций. Иногда он находил самые неожиданные
— И что бы сделал отец на моем месте? — поднял голову Агесилай. — Как бы он поступил? У кого искал помощи? У народа? У герусии? У Эврипонтидов?
— Пожалуй, у эфоров, — спокойно ответила Тимоклея, как будто не замечая вызывающего тона сына.
— Ха-ха-ха, у эфоров! — вырвался у царя нервный смех. Впрочем, он тут же взял себя в руки. — Наши эфоры, милая мать, это моя непреходящая головная боль. На кого из них можно положиться? Толстый боров Анталкид спит и видит, чтобы какой-нибудь римский чиновник получил в Спарте постоянное место жительства. Архелай, хоть и скрывает, мечтает о том же. Гиперид патологически не переносит людей, облеченных большей, нежели его, властью, и вообще он личность весьма сомнительная.
— И, кроме того, самый богатый человек в Спарте, — вставила мать. — А слухи о том, что творится за стенами его Красного дворца, доходят и до меня.
— Одним словом, последний человек, которому бы я доверился, — продолжал Агесилай. — Скиф-Полемократ поглощен обрядами и прорицаниями, и ему, клянусь богами, абсолютно все равно, пусть даже Спартой станет управлять римский претор, лишь бы его не отвлекали от этих занятий. А Фебид настолько невзлюбил меня с тех пор, как я отправил его сына биться на арене, что смешно даже мечтать о каком-то сотрудничестве с его стороны.
— Что касается первых четырех, я согласна с тобой, сын. Но эфор Фебид — человек старого уклада, и наш естественный союзник в деле, касающемся Ахейского союза. Он не из тех, кто ставит личные отношения превыше интересов полиса. Да гнев его с течением времени мог поутихнуть, тем более что ты оказал его дому такой почет, приняв Исада в Триста.
— Не думаю, что он захочет меня слушать, — Агесилай скептически покачал головой.
— И все-таки тебе необходимо поговорить с ним, попробовать привлечь на свою сторону. Хотя бы для того, чтобы этого не сделали Эврипонтиды. Беда, если они убедят Фебида поддержать их. Он — могучий союзник, самый, прости за откровенность, уважаемый человек в Спарте.
Агесилай нахмурился, затем вздохнул.
— Сделай это, сын, — царица посмотрела ему в глаза. — Смири свою гордость. Помни, что мудрый правитель должен уметь быть не только львом, но и лисом. И зачастую бывает так, что лис преуспевает там, где льву приходится отступить.
— Хорошо, мать, я… я поговорю с эфором Фебидом. В любом случае, что бы он ни ответил, можно не опасаться, что содержание этого разговора дойдет до римлян. Такое скажешь, мягко говоря, не о каждом.
— Ты мудр, государь спартанский, — Тимоклея склонилась в преувеличенно церемонном поклоне.
Царь улыбнулся, мощными руками обнял мать за плечи.
— Мудр твоими советами, госпожа царица.
Негромкий смех матери и сына поколебал ночную тишину, сгустившуюся под сводами царского дворца Агиадов. Над крышей дворца, влажно поблескивая, горели светляки-звезды.
Хлесткий удар плети рассек щеку, из разорванной губы тут же карминовой струйкой потекла кровь.
— Прости, господин! — взрыдав, закричала девушка. — Я не знаю… я не хотела… Эта ваза, она сама упала…