Балаустион
Шрифт:
— У меня предписание на твой арест, — хилиарх соизволил, наконец, разлепить свои тонкие губы. — Наверное, твоя прическа показалась подозрительной городским властям…
— Арестовать меня? — хмыкнул Леонтиск. — И кем подписан приказ? Твоим папашей, конечно?
Клеомед неторопливо вынул из-за пазухи папирусный свиток, развернул. Небрежно держа двумя пальцами, вытянул перед собой.
— Не только моим, как видишь, но и твоим…
Леонтиск и сам уже увидел: под большой, квадратной печатью архонта стоял хорошо знакомый оттиск отцовского перстня — высокая корабельная корма на щите. Горячая кровь вмиг прилила к щекам, мысли понеслись вскачь. «Ай да отец! Негодяй! Быстро они среагировали,
Сдаваться не хотелось.
— А с чего вы решили, что я соглашусь пойти с вами? Не пойти ли вам, ребята, своей дорогой, а я пойду своей, и все остались бы довольны?
Темные брови Клеомеда удивленными гусеницами поползли вверх. Он помахал грамотой.
— Почитай хорошо, у меня все полномочия. Не сдашься сам, возьмем силой.
Леонтиск искренне рассмеялся.
— Это каким же образом? Вас ведь всего-то семеро! Даже шестеро: ты-то сам, известный храбрец, вперед не полезешь!
В ответ на угрожающее движение командира стражников Леонтиск отпрыгнул к стене, опустил ладонь на круглый оголовок рукояти астрона (о! как тот просился на волю из плена ножен!) и прошипел:
— Осторожней, Клеомед! Ты отвратен и снаружи, так что не торопись поразить людей видом своих мерзких внутренностей!
Насмешливая усмешка сползла с лица Клеомеда, его грубые черты исказила ярость.
— Ты что, негодяй, осмелишься оказать вооруженное сопротивление представителям власти? Тут законное государство, а не какая-нибудь занюханная Спарта, где ты можешь размахивать на улице мечом!
Леонтиска душила злоба, и в какой-то момент он был готов броситься в схватку. Среди «спутников» спартанского царевича он считался одним из первых бойцов, и поставил бы два против одного, что выйдет победителем из схватки со стражниками, вероятнее всего — никакими фехтовальщиками. Но что потом? Оказаться вне закона в стенах города значило стать объектом целенаправленной охоты с однозначным концом. Кроме того, Клеомед — негодяй и подлец — действительно представлял собой законную, действующую в Афинах государственную власть. А Леонтиск по складу характера и убеждениям был кем угодно, только не нарушителем законов. Тяжело вздохнув и скрипнув зубами, сын стратега решил подчиниться.
— Будь по-твоему, коротышка, — презрительно бросил он в хилиарху лицо. — Пойду с тобой.
— Пойдешь, пойдешь! — весело проговорил Клеомед. — Взять его!
Крепкие руки тут же схватили Леонтиска под руки и за шею.
— Вы чего, псы, озверели? — дернулся он. — Я же сказал, что пойду. Добровольно!
Сильнейший удар подсек ноги, мир кувыркнулся, и Леонтиск оказался лежащим на животе на холодной сырой брусчатке. Руки завернули за спину с такой силой, что затрещали суставы. Скула заныла от удара о камень, правая щека испачкалась в чем-то вязком, весьма напоминавшем по запаху ослиное дерьмо. Стиснув зубы, сын стратега зарычал от бешенства и унижения.
— Мечик дай сюда, — раздался с заоблачной высоты голос Клеомеда. Грубая рука тут же сорвала с пояса ножны. Обиженно звенькнули кольца.
— Ты поглянь, какая красота! — прицокнул языком хилиарх. — Откуда такое? Как будто не похож на ваши грубые спартанские железяки, а?
Леонтиск, вывернув шею, подарил ему самый испепеляющий взгляд из своей коллекции, хотя и предполагал, что в лежачем положении не выглядит особенно грозно. Клеомед, глумясь, вынул астрон из ножен и проделал несколько быстрых фехтовальных движений, примеряясь к его весу и балансу.
— Блеск! — подытожил он, радостно
Сплюнув горькую, тягучую слюну, Леонтиск, коротко поведал, куда он вставит мерзавцу это «приобретение».
— Арестованный желает что-то сказать? Нет? Ну и отлично!
Леонтиск громко, отчетливо повторил — чистое ребячество, но что еще можно было сделать?
Бесцветные глаза Клеомеда наполнились печалью.
— Да, спасибо, что напомнил, — проговорил он с напускным сожалением. — Чуть было не забыл. А грех было бы отказать себе в удовольствии.
В последний момент Леонтиск попытался отвернуться, но грубая пятерня крепко схватила сзади за волосы. Спустя миг твердый деревянный носок военного сапога-эндромида с сокрушительной силой врезался в его лоб, взорвав радужное зеркало сознания мириадом мелких осколков.
Леонтиска привел в себя обрушившийся на голову поток холодной воды.
— Эй, хватит прикидываться, неженка! Очнись! — проревел где-то совсем рядом хриплый голос.
Сын стратега с трудом открыл глаза и сел, помогая себе рукой. Голова раскалывалась от боли. Приложив руку ко лбу, Леонтиск обнаружил массивную опухоль, рассеченную посередине глубокой ссадиной. Лоб и брови были покрыты коркой запекшейся крови. Подняв голову, юноша осмотрелся.
Он сидел на стылом полу какого-то подземелья. Маленькая, четыре шага в длину и столько же в ширину, камера представляла собой ограниченный серыми плоскостями сверху, снизу и с трех сторон каменный куб без всякого намека на окно. Четвертую боковую сторону куба представляла толстая железная решетка с низкой дверью, запертой снаружи на массивный висячий замок. По ту сторону решетки находилось такое же серое, с низким потолком квадратное караульное помещение, освещенное смоляным факелом, вставленным в позеленевшее от времени кольцо на стене. В дальнем правом углу имелась еще одна решетчатая дверь, перекрывавшая вход в короткий коридор, в конце которого смутно виднелись уходящие вверх ступени лестницы. Другой коридор тянулся вправо и терялся в темноте. Леонтиск был уверен, что его камера далеко не единственная в этом мрачном тоннеле, наполненном, казалось, липким запахом страха и страданий отчаявшихся узников.
В двух шагах, по ту сторону решетки, стоял зверского вида стражник. На вид ему было лет сорок пять — сорок восемь, он имел крупную, грузную фигуру гориллы, красный мясистый нос, глаза навыкате и обильную грязную бороду. Эта злая пародия на человека была одета в кожаный, заляпанный сальными пятнами кожаный нагрудник, из-под которого выглядывал неопределенного цвета хитон, на плечи, по причине зимнего времени, был накинут короткий плащ из скатавшейся овечьей шерсти, такой грязный, будто был подобран на помойке. Внешность стражника вызвала у молодого воина воспоминания о детстве, толстой кормилице и ее сказках, в которых рассказывалось о кровожадных вурдалаках и пещерных людоедах, подстерегающих в горах одиноких путешественников. Маленький Леонтиск не делал особой разницы между людоедами и вурдалаками и представлял их себе именно такими, каким был тип по ту сторону решетки. Правда, в сказках кормилицы вурдалаки боялись чеснока, а от этого нестерпимо несло именно чесноком, и в той же степени — запахом давно не мытого тела. Пальцем одной руки доблестный страж ковырялся в носу, в другой он держал деревянное ведро, с которого на каменный пол стекали капли воды. Леонтиск только сейчас заметил, что его волосы и одежда промокли насквозь, и тут же гнусные щупальца холода, присосавшись к позвоночнику и животу, заставили его челюсти отбить неприличную и жалкую зубовную дробь.