Балаустион
Шрифт:
— Замолчи! Я не собираюсь ждать два года! Я уже сказала отцу, что ты едешь с нами, что мы обручимся… И что теперь? Сказать ему, что я пошутила? Что мой избранник попросил меня подождать два года?
— Я буду приезжать к тебе. Раз в год, может быть, даже два раза…
— Боги, о чем ты говоришь! — она почти визжала.
На щеках Леонтиска выступили пунцовые пятна.
— Эльпиника…
Она его не слушала.
— Да ты знаешь, что меня с двенадцати лет сватают лучшие семьи города, и династы из Ионии, и сыновья царей? Отец сказал, что я сама могу выбрать себе жениха, и я всем отказывала, все ждала настоящую любовь. И теперь, когда я решила, когда подумала, что у нас… что ты меня любишь, и я тебя, что мы сможем быть мужем и женой…
Ее губы задрожали.
— Милая…
— Нет! — она сделала еще один шаг назад. — Не трогай меня! Ты негодяй, ты меня обманул!
Слезам так и не суждено было омочить щек юной аристократки. Теперь ее глаза блестели от ярости. Не сводя испепеляющего взгляда с Леонтиска, девушка все отступала и отступала назад.
— Эльпиника! Ну зачем ты так все воспринимаешь? Великие боги, ну пойми же, что я должен ехать! Но ведь я вернусь!
Она истерично расхохоталась.
— Через два года! Да через два года я буду старой девой! И кто знает, что произойдет за это время?
— Но тебе только шестнадцать!..
— Замолчи, не хочу слушать тебя! — визгливо закричала она. — Великая богиня, какой позор!
— Эльпиника, послушай!
— Нет!!! Уходи! Убирайся! Будь ты проклят!
Закрыв лицо руками, дочь архонта повернулась и бросилась прочь. Бледный и растерянный, Леонтиск с тоской глядел ей вслед. Прекрасный тонкостенный сосуд счастья с грохотом ударился об пол и разлетелся тысячей мелких острых осколков, оставив в груди тянущую пустоту.
Несмотря ни на что, они встретились еще раз. Она, смирив свою гордыню, сама пришла к нему и со слезами просила его передумать. Девушка никак не могла понять невозможности того, о чем просила. Переступить через клятву для Леонтиска значило отказаться от всего, чем он жил и дышал все предыдущие годы. Все долгих одиннадцать лет обучения в военной школе.
Закончилось дело большим скандалом. Эльпинике пришлось все рассказать отцу — из-за того, что ранее она поторопилась заручиться его согласием на брак. Узнав, что его дочь отвергнута, Демолай жутко разгневался, разругался с отцом Леонтиска Никистратом, и поклялся, что отплатит «самонадеянному юнцу». Никистрат, в свою очередь, очень недовольный разрывом с первым человеком города, попытался воздействовать на Леонтиска своей отцовской волей, и этим лишь усугубил положение. Малышка Эльпиника, привыкшая получать в жизни все, что пожелает, была совершенно раздавлена случившимся. Заболев от горя, она целыми днями не вставала со своего ложа, ни с кем не разговаривала, отказывалась от пищи. Клеомед, старший брат Эльпиники, офицер афинской городской стражи, организовал травлю оскорбившего его дом молодого воина. Леонтиску перестали оказывать почести, приглашать на пиры и даже приветствовать на улице. Повсюду растекались грязные слухи, изображавшие его гнусным совратителем, а дочь афинского архонта — наивной и несчастной жертвой. Римский сенатор Метелл Целер, почетный гость Олимпиады, произнес целую речь о нравственном падении молодежи, приведя в пример поступок Леонтиска, а спартанский царь Агесилай публично высказал юноше порицание. Единственными защитниками Леонтиска остались его товарищи по агеле, и, конечно, Пирр — его командир и кумир. Но Пирр и сам был в опале и не мог существенно помочь.
Клеомед, посчитав, что это может сойти ему с рук, решился организовать нападение на Леонтиска, когда тот со своими товарищами Энетом и Антикратом возвращался с купания. Неизвестно, что задумал сын архонта — убить или только покалечить вчерашнего возлюбленного сестры, но когда его люди, полтора десятка человек, напали на троих спартанцев, они получили достойный отпор. Встав спина к спине, воспитанники спартанской агелы доказали, что не зря посвятили свою жизнь военным упражнениям. После непродолжительной схватки трое из нападавших оказались на земле, в голос оплакивая переломанные борцовскими приемами руки. Половина из оставшихся,
Постепенно все успокоилось. Только в сердце Леонтиска поселилось подозрительное недоверие к женщинам, наглухо закрывшее его душу для нового настоящего чувства. Разумеется, по примеру большинства молодых военных он встречался с девушками, с присущим молодости пылом принимал и дарил запретные ласки, и на этом поприще был куда активнее многих. Но того сладкого, тянущего волнения в груди, безумия страсти, гасящего разум и нетерпеливого до физической боли ожидания новой встречи, — всего того, что пережил с Эльпиникой, — молодой афинянин больше не испытывал. И сильно сомневался, что сумеет испытать когда-нибудь в будущем.
Леонтиск вздохнул и попытался выбросить эти печальные воспоминания из головы. Для грусти было вполне достаточно и сегодняшних событий. Закусив губу, сын стратега попытался волевым усилием привести в порядок совершенно упадочное состояние духа, когда до его ушей долетел отдаленный грохот решеток и мелкие женские шаги. Эльпиника возвращалась.
Стражники тоже услыхали это и встрепенулись. Миарм бросился к решетке.
— Идет! С Политой! — вполголоса поделился он с товарищем.
— И с моим статером! — бодро резюмировал Алкимах, поднимаясь на ноги.
— Добро пожаловать! — людоед, поблескивая маленькими глазками в сторону Политы, потупившей очи с притворной скромностью, широко распахнул решетку двери.
Ступив в подземелье, Эльпиника небрежным жестом швырнула золотой кружочек Алкимаху, который тот поймал с проворством циркового актера.
— Держи, хам! И теперь, коли я выполнила твое условие, сделай одолжение, убери отсюда свою неумытую физиономию! Я позову тебя, когда понадобишься.
— Но, госпожа, разумно ли это — оставаться наедине с этим… — начал было Алкимах, но Эльпиника, взмахнув рукой, досадливо его перебила:
— Опять за свое? Делай, что говорят!
— Слушаюсь! — картинно поклонился тощий стражник. — Как прикажешь, госпожа. Я буду в конце коридора. Кричи, ежели что, я мигом…
С удовлетворенным видом подбросив монету на ладони, Алкимах подхватил копье и углубился в коридор, где и уселся у дальнего его конца, освещенного трепещущим язычком стенного факела. Оттуда он имел возможность следить за происходяшим в караульном помещении, но слышать разговора арестанта и его прекрасной посетительницы не мог.
— Гм, а я… а нам тоже можно идти? — нетерпеливо поинтересовался Миарм. Его потная рука меж тем нащупала пухлую попку Политы.
— Конечно. Ступай, доблестный страж. Твой товарищ присмотрит за порядком.
— Хра! — урод аж хрюкнул от предвкушения. — Хорошо, госпожа! Мы тут… Мы тебе не помешаем. Разговаривайте на здоровье! Пойдем, пойдем, моя птичка!
Он торопливо повел Политу вдоль бокового коридора, к камере, что была на противоположном его конце. Грубая, корявая фигура стражника и округлая, аппетитная девица, которую он прижимал к себе толстой рукой, являли собой гротескную и исключительно похотливую картину, достойную быть иллюстрацией к милетскому рассказу об играх нимф и сатиров. Леонтиск лишь услышал, как зазвенели в дрожащих от возбуждения руках ключи, скрипнули петли, чуть после донесся приглушенный расстоянием визгливый смешок рабыни.