Балаустион
Шрифт:
Вот уже восьмые сутки, как он торчит в этом проклятом подземелье. Безусловно, ежедневные визиты Эльпиники скрашивали его пребывание здесь. В ее присутствии Леонтиск отвлекался рассказами, был способен шутить и скабрезничать, и мог почти не думать о печальных событиях прошедшей недели, и еще более печальных, которые должны были произойти. Но вечером, когда девушка уходила, тревога, чувство вины и тяжелые мысли обрушивались на юного афинянина с убийственной силой. Что же делать?
В отчаянии Леонтиск поднял глаза на стражей, продолжавших ленивую перепалку о достоинствах блестящих металлических кругляшков и активных в развратном ремесле
– Эй, доблестные воины, – начал он, постаравшись выбросить из голоса малейшие нотки сарказма, – послушайте. У меня к вам предложение. Деловое и очень прибыльное.
Стражники замолчали, молча повернулись к нему. Леонтиск не нашел в их глазах, как ни искал, ни малейшего проблеска интереса.
– К тому же очень простое, – добавил он с уже меньшим воодушевлением.
– И что же нам хочет предложить храбрый волосатый мальчик? – противным голосом проскрипел Алкимах. – Небось, подслушал наш разговор о деньгах и хочет предложить кучу монет за то, что мы его потихоньку выпустим, а?
Миарм, запрокинув голову, загоготал.
«Спокойно! Спокойно, дружок, – мысленно проговорил сам себе Леонтиск. – Гнев все только испортит».
– А что, я бы предложил, – спокойно сказал он, глядя прямо в водянистые глаза тощего. – И предложил бы много, много столь любимых тобой звонких статеров.
Тут он сделал небольшую паузу, но, видя, что стражники развивать тему не торопятся, продолжал:
– Но мне почему-то кажется, что, предложи я это, вы бы отказались.
– Верно кажется, клянусь собакой! – хохотнул Миарм. – Денежки – вещь хорошая, но целые, а не выпущенные наружу кишки тоже чего-то стоят. Не-ет, пусть лучше они тихонько лежат в моем пузе, урчат и производят дерьмо!
В восторге от собственного красноречия Миарм согнулся в новом приступе хохота.
– Вот и я так подумал, – продолжал Леонтиск, подождав, пока он просмеется. – Зная вашего начальничка, Клеомеда, трудно ожидать, что он спустит вам с рук что-нибудь в этом роде.
– Во-во. В самую точку, волосатик, в самую точку!
– Поэтому я не подбиваю вас на столь опасные деяния. Мое предложение куда более безобидно: принесите мне принадлежности для письма, я черкну письмецо, а вы его доставите, кому я скажу. Здесь, в Афинах. И заработаете… скажем, ваше жалование за полгода, а?
– Ха! Ну-у, за это Клеомед, конечно, кишки не выпустит. Только за яйца подвесит. На час – полтора, не больше! А потом еще в бассейн с муренами опустит, тоже ненадолго. Они даже и откусить ничего не успеют, так, может, мелочь какую. Ха-ха-ха! Не-ет, волосатый, твои предложения нам…
Тут Алкимах, все это время внимательно глядевший на Леонтиска, коротко, как бы невзначай шевельнулся на скамье. Леонтиск, однако, смог углядеть, что костлявый локоть тощего двинул Миарма в бок, оборвав того на полуслове.
– Нет, нет, мы послушаем, – елейным голосом произнес Алкимах, не обращая внимания на гневно-недоуменный взгляд «людоеда». – Куча монет за одно маленькое поручение – клянусь собакой, это интересно! Так кому нужно доставить письмецо? Я, пожалуй, соглашусь.
Однако Леонтиск уже все понял, и мысленно обругал себя последними словами. Открыв рот, он выдавил из себя каркающий смешок:
– Ха-ха, клянусь богами – поверили, придурки! Да я просто хотел проверить – дурни вы или нет. И выяснилось, что дурни, ну полные недоумки! Ха!
Стражники, конечно, в
Великие боги, отчаяние совсем ослепило его! Этот тощий совсем, совсем не прост, собака! Это не только страж, но и соглядатай! Как можно было поверить, что архонт приставит кого попало охранять его, «спутника» Пирра? Проклятье, он чуть не отдал Терамена, еще одного благодетеля и друга, в лапы оголтелой шайки заговорщиков! Неизвестно, что они посмеют предпринять против столь родовитого и влиятельного человека, но, как показал недавний – и все еще болезненно кровоточащий – опыт, ставки в игре высоки, и мешать себе эти люди не позволят. Он и сам, вероятно, был бы уже десять раз распят на дыбе и трижды убит, если бы его отец не был одним из них. Вот уж не знаешь, радоваться или горевать. Нужно немедленно что-то придумать! Как же дать знать о готовящемся злодеянии Терамену?
Естественным, да, впрочем, и единственно возможным было попросить об этой услуге Эльпинику. Даже если бы ее схватили при выполнении поручения, жизнью она не рисковала. Конечно, в этом случае жестокий архонт не преминет наказать дочь. Для Леонтиска было невыносимо подвергать Эльпинику риску, но день проходил за днем, и афинянин все больше убеждался, что никакой иной возможности передать весть на волю не существует. Он почти физически ощущал, как темная секира заговора возносится над головами Эврипонтидов. Настал момент, когда, доведенный до отчаяния, он решился осторожно намекнуть Эльпинике о своем плане.
Все оказалось не так-то просто. Его бывшая возлюбленная слушала рассказы о Пирре, и вроде бы вполне естественно сопереживала им, но стоило лишь Леонтиску намекнуть девушке, что он не против принять от нее кое-какую практическую помощь, как она замкнулась и сделала вид, что не понимает. Он попробовал раз, другой, третий – результат был один и тот же. Эльпиника не могла – или не хотела – перейти черту, проявить нечто больше, чем человеческое участие.
В чем тут дело? Неужели верность отцу или страх перед ним так сильны в ней? Или она до сих пор считает, что сам Леонтиск выбрал не ту сторону, впутался в политическую игру по юношескому легкомыслию и неразумию? Но разве он не рассказал ей всю историю своих отношений с лакедемонским царевичем? Как она может не понимать теперь, что движет этим великим человеком, что руководит самим Леонтиском и всеми остальными, кто на мече поклялся положить жизнь за свободу Греции? Неужели ей самой не стоят поперек горла эти наглые римские кровопийцы, диктующие грекам, что те должны делать, по каким законам жить и кого из правителей почитать? Или все это далеко от нее, женщины?
На все эти вопросы ответа пока не было. Честно говоря, до сих пор Леонтиск не решался поговорить с Эльпиникой начистоту, ограничиваясь намеками. Каждый вечер он убеждал себя, что может довериться этой девушке, не боясь предательства. Как-никак, их связывало чувство, которое, как оказалось, еще тлело под пеплом обиды и разлуки. И тянуть дальше было невозможно.
Твердо решив завтра же поговорить с ней откровенно, сын стратега улегся на лежак, стараясь держаться на максимальном удалении от источавшей холод стены, и приказал себе уснуть.