Балаустион
Шрифт:
– Не вернется, – качнул подбородком Эвдамид. – Как бы то ни было, у меня достаточно власти, чтобы этого не допустить. По крайней мере, попытаться это сделать.
– А если эти попытки окажутся тщетны? Нужно рассматривать все возможности. Итак, если Павсаний Эврипонтид вернется в Спарту, не стоит рассчитывать на его доброе отношение, даже если ты прикажешь казнить злоумышлявших против него. Ты только облегчишь Эврипонтиду жизнь, но не надейся вызвать благодарность в его черном сердце. Ты не знаешь этого человека, ты был еще слишком молод, чтобы понять, что он за чудовище. Сев на трон, старый изверг первым делом отомстит всем, кто виновен
– Гм, – Эвдамид нервно потер ладонью лоб и щеку.
– Ты же видишь, выхода нет, – снова влез Леотихид. – А если тебе так уж хочется свершить правосудие, займись этим после того, как дело будет сделано. Хотя Архелай, думаю, мог бы еще нам пригодиться, тем более, когда на него появился такой крючок.
Эвдамид в который уже раз вздохнул, покачал головой.
– Видят боги, я ведь действительно собирался править по-справедливости. Не идти против собственных принципов, по крайней мере, в большом. Но чтобы прикрывать политическое убийство… почти способствовать ему… не думал, что скачусь до такого.
– Пойми, сын, дело идет не лишь о власти, но о самом существовании нашего дома, – мягко сказала мать. – Политика – это выбор между гибельным и неприятным. Настали такие времена, что середины нет.
– Не времена такие, а Эврипонтиды, – жестко проговорил Леотихид. – Или мы, или они, другого не дано. И старый боров Архелай поможет избавиться от них, не измарав наших рук.
Эвдамид издал горестный стон.
– Хорошо, будь по-вашему. Великий владыка Олимпа, не дай мне совершить ошибки!
– Государь! – улыбнулась Тимоклея, нагнулась к сидящему царю, поцеловала его в висок.
– Да!!! – ударил кулаком по ладони, выражая удовлетворение, младший Агиад. – Итак, Пирр…
– …останется в городе и примет свою судьбу, – наклонил голову Эвдамид. – Но чтобы не упасть в глазах всего света, мы должны придумать для него другое наказание за учиненные беспорядки.
– За тем, чтобы придумать удовольствие, дело не станет! – расхохотался Леотихид. – За это стоит выпить. Эй, пусть принесут вина!
– И огня, – добавила мать, с любовью глядя на мужественные, нечеткие в сумраке, фигуры сыновей.
– Ты уже, конечно, в курсе того, что произошло, дорогой эфор… – подергивавшийся угол рта выдавал переполнявшее македонянина Лисистрата нервное напряжение.
– Конечно, – с готовностью кивнул головой эфор Анталкид. – Хотя, извини, не догадываюсь, о чем именно ты говоришь. Просто, достойный Лисистрат, я взял привычку быть в курсе всего, что происходит в Лакедемоне.
Широкое седалище эфора покоилось на горе мягчайших подушек утиного пуха, буквально похоронивших под собой роскошную, отделанную слоновой костью, широкую скамью со спинкой. Апартаменты македонянина, в соответствии со вкусом их временного хозяина, были заполнены подобной утонченной мебелью и тяжелыми драпировками всех оттенков зеленого.
– Я о скандале, разыгравшемся на центральной площади вашего города, – с раздражением уточнил Лисистрат. Он злился оттого, что не находил
– Ах, об этом! – Анталкид не смог скрыть довольной усмешки. – Несколько десятков горожан, сторонники Эврипонтидов, намяли бока стражникам младшего Агиада. Тебя серьезно тронуло это происшествие, господин Лисистрат?
– Меня тронуло не само происшествие, а демонстрация настроения народа, – поморщился македонец. – А также последствия, каковые это событие может породить.
Анталкид, заметив недовольство на лице македонского посла, постарался принять более уважительную позу, выпрямившись и держа спину ровно. Однако проделать подобное на столь мягких, подающихся под каждым движением, подушках, было чрезвычайно трудно.
– Я серьезно полагаю, что все выступления и демонстрации такого рода исчезнут вместе с самими… э-э… – эфор окинул помещение подозрительным взглядом, – Ты догадываешься, о ком я говорю… И не совсем понимаю, какие этот мелкий инцидент может иметь последствия. На мой взгляд, он в большей степени, нежели чем бы то ни было другим, вызван личной враждой двух молодых людей – Эврипонтида и Агиада.
– Банальное недоразумение между двумя горячими петушками, желаешь ты сказать? А как же, любезный Анталкид, полсотни раненых?
Эфор вздохнул.
– Распря этих горячих петушков замешана на политике, отсюда такое количество пострадавших. Хорошим солдатам, каковыми являются граждане нашего города, хочется время от времени поразмяться, помахать кулаками. Это ведь вы, македоняне, лишили нас возможности время от времени тешить свои воинские инстинкты небольшими бодрящими военными походами. Стоит ли удивляться, что пар иногда вырывается из-под крышки?
– А тебе не приходило в голову, милейший господин Анталкид, что ты несколько легкомысленно относишься к подобному «спусканию пара»? И по доброте душевной преуменьшаешь влияние дома Эврипонтидов на сословие гоплитов? И не задаешь себе вопрос – какую реакцию вызовет у этого простодушного и горячего солдатского сословия новость о смерти Эврипонтидов? Не озирайся так, господин эфор. В моих палатах можно разговаривать так же свободно, как и в покоях консула.
– Старая истина гласит, что у стен есть уши, – беспокойно поежился Анталкид. – А в этом старом дворце стены должны просто цвести ушами…
– Быть может, так оно и есть, но в данный момент мои люди залепили эти уши воском, – усмехнулся македонянин. – Будь покоен и уверен.
«Уверенность чувствует лишь тот, кто не владеет ситуацией», – подумал Анталкид, сдержал вздох, а вслух сказал:
– Будучи наслышан о методах господина Горгила, я не испытываю большой тревоги по поводу возможного возмущения народа по поводу предстоящего несчастного случая. Или двух несчастных случаев, и такое бывает. Кроме того, граждане-спартанцы, как ты сам заметил, уважаемый Лисистрат, это в первую очередь солдаты. Как всякие солдаты, они подчиняются командирам и воинской дисциплине, и не посмеют слишком бурно возмущаться, даже если мастер допустит какой-либо просчет. Более того, я даже допускаю – теоретически, – что сему господину не удастся, или не в полной мере удастся осуществить свое задание.