Баламут
Шрифт:
— Ты меня нанял, я свою задачу выполнил. Всё честно, не находишь? Прибереги громкие слова, нечем тебе меня стыдить.
— Я же тебе жизнь спас, ты мне должен помочь теперь! — крикнул княжич.
— Спас разок, подумаешь, велика заслуга. Моя жизнь гроша ломаного не стоит. Так что и её спасению, стало быть, невелика цена. А я своё дело сделал. Горыныч мёртв? Мёртв. Медальон теперь мой. Да не забудь про знак этот твой тайный. Нацарапай, не стесняйся.
Баламут требовательно протянул ладонь. Княжич прожигал его взглядом и не шевелился.
—
Наёмник пробежался пальцами по рукояти меча. Алексей покраснел, как раскалённое железо в кузнечном горниле. Достал из-за пазухи медальон и кинул его в руку наёмника.
— Знак-то, знак не забыл нацарапать? Чтобы меня на заставах не вздёрнули, будто вора? — спросил Баламут
— Нет никакого знака, — ответил Алексей. — Выдумал я всё, чтобы ты мне ночью камнем голову не размозжил, ради побрякушки этой.
Баламут сплюнул.
— И этот человек меня обманом попрекал, посмотрите на него, люди добрые. Следовало бы догадаться, конечно. От вас, князей, чего угодно ожидать можно. Тут ты меня переиграл, признаю. Что же, ваша княжеская милость, за сим спешу откланяться. Передавайте привет костям княжны, когда найдёте их среди этих скал. Берегите себя. Счастливо оставаться, расходятся на этом наши дороги. Я уезжаю один.
Глава 9 Голос совести
Баламут, сердито фыркая, то и дело понукал коня ехать быстрее. Жеребец только прял ушами, но пошевеливаться и не думал.
— Вот же сопляк, — не переставая бухтел Баламут. — Поучать меня ещё вздумал. Стыдить. Я ради него и виверну убил и стрыгу убил, и Горыныча уже завалил, а он всё недоволен. Никак их светлости не угодить. Нытик, тьфу.
Жеребец, будто соглашаясь с ездоком, фыркнул.
— Вот и я так говорю, — поддакнул ему Баламут. — Он-то сразу родился с серебряной ложкой во рту и павлиньим пером в известном месте, а поди ты, ещё рассказывать мне будет, как жизнь эту жить.
Наёмник запахнул плащ посильнее, прячась от налетевшего порыва северного ветра.
— Сидел себе в княжьем тереме. Жрал только икру баклажанную и прочие деликатесы, какие они там едят. Бегал у мамки под юбкой и вдруг, поди ты, возомнил себя великим витязем. Поедем, говорит, друг Баламут, ужика одного прищучим. Приключение на двадцать минут, одной ногой туда, другой сюда. И всего делов. А я бегаю за ним, как нянька, только сопли ему подтираю. А он без меня куда? Да никуда! Через пять минут оступится, упадёт, и башку о камень пробьёт, дурачок.
Золотой амулет за пазухой внезапно перестал приятно согревать, и словно начал холодить ему грудь.
— Вот холера. Ходит вечно за мной, как котёнок за мамкой, да глазёнками только луп-луп, пока я ему жемчуг из огня голыми руками таскаю.
Жеребец снова согласно фыркнул.
— Нет, ты мне скажи, друг мой Цезарь.
Цезарь мотнул гривастой головой.
— Вот и я говорю, — обрадовался Баламут. — Княжич —то, что со мной сгинет, что без меня. Заблудится, упадёт в пропасть и всё, поминай, как звали. Туда ему и дорога, раз жизнь не мила, одни подвиги, да спасения на уме.
Жеребец печально фыркнул. Баламуту сделалось грустно.
— Да, спас он меня, — признался самому себе наёмник. — И от Горыныча спас. И перед Фёдором защитил, который меня убить хотел. И ограбление своё простил. Вот простил бы я его, коли это он меня оставил бы в тёмном лесу, привязанным к дереву?
Цезарь мотнул головой.
— Не простил бы, — тоскливо согласился со своим конём Баламут. — Лежал бы уже в земле сырой, да гнил бы себе тихонько, никому не мешая. Но вот жив пока, топчу землю грешную, дышу воздухом свежим. А он пропадёт теперь без меня.
Жеребец тоскливо вздохнул.
— Ай, да чтоб вас всех, — Баламут сплюнул и подогнал коня.
Алексей, как и день назад, снова снова сидел у огня один-одинёшенек.
— Не нужен он мне!
Княжич со злостью сломал ветку и бросил её в костёр.
— Пускай проваливает на все четыре стороны. Вор. Обманщик проклятый! Убить меня хотел. Без него справлюсь. Сам княжну спасу. Только время из-за него терял. Чуть не убил меня! Мечом угрожал! К дереву привязал, будто пса поганого!
На глаза навернулись непрошеные слезы и Алексей убедил сам себя, что это от дыма. Он шмыгнул носом.
— Висельник проклятый. Поймают тебя, да за все твои делишки и вздёрнут на первом суку. Поделом тебе будет. Приползёт он ко мне на коленях, молить станет. Пощади, мол, светлый князь, помилуй, не губи. А я ему: не знаю тебя, наёмник, мы в расчёте с тобой были, ты медальон забрал, получай теперь, что заслужил. И будет в петле болтаться. Так-то. Так всё и будет.
Алексей снова предался вчерашним приятным мыслям про дыбу и виселицу. Только теперь мольбы Баламута о пощаде стали тысячекратно более слезливыми, а непреклонность княжича — куда более суровой.
По дороге послышался мерный перестук копыт. Алексей достал меч, оглянулся, кто это едет в такой глуши, и до рези в глазах вгляделся во тьму. Покачиваясь в седле, верхом на своём верном Цезаре приближался Баламут.
Княжич, не веря такому счастью, изо всех сил сдерживался, чтобы не побежать навстречу этому наглому наёмнику, и не броситься ему на шею, будто брату родному, после долгой разлуки.