Балаган, или Конец одиночеству
Шрифт:
Когда нас к ним вывели, наши родители, как это повелось, встали. Они встретили нас улыбками, в которых мы все еще не могли распознать выражение заискивающе-сладкого и острого ужаса.
А мы, как обычно, притворились, будто они нам страшно нравятся, только мы не можем с ходу сообразить, кто они такие.
Как обычно, разговаривал с нами отец.
– Как поживаете, Элиза и Уилбур? – сказал он. – Вы прекрасно выглядите.
Мы с Элизой, пуская слюну, стали советоваться, изображая смущение и бормоча по-древнегречески.
Элиза, помнится, сказала мне по-гречески, что не может поверить, чтобы мы были сродни этим хорошеньким куколкам.
Отец пришел нам на помощь. Он подсказал нам имя, которое мы ему дали много лет назад.
– А я – Буль-плю! – крикнул он.
Мы с Элизой притворились, что поражены. «Буль-плю!» – твердили мы друг другу. Мы не могли поверить, что на нас свалилось такое счастье. «Буль-плю! Буль-плю!» – кричали мы.
– А это, – сказал отец, показывая на маму, – Мум-пум.
Для нас с Элизой это была еще более сногсшибательная новость. «Мум-пум! Мум-пум!» – завопили мы.
И тут мы с Элизой, как и полагалось, совершили великое интеллектуальное усилие. Без малейшего намека или подсказки со стороны мы сообразили что, раз наши родители явились сюда, значит, близок наш день рождения. И мы стали распевать слово, которым у нас обозначался день рождения: «Де-жжень!»
Как обычно, мы сделали вид, что себя не помним от радости. Мы прыгали, как мячики. Мы к тому времени были такие великаны, что пол стал пружинить, как сетка батута.
Но тут мы с ходу замерли, притворяясь, как это; было у нас заведено, что от восторга впали в столбняк – якобы не в силах выдержать такое счастье.
На этом обычно представление и заканчивалось. Нас после этого уводили.
Хэй-хо.
Глава 9
Нас положили в кроватки, сделанные по специальному заказу, – спальни у нас были отдельные, но рядом, через стенку. А в стенке была потайная дверь. Колыбельки наши были величиной с железнодорожную платформу. Борта у них закрывались со страшным лязганьем.
Мы с Элизой сразу же притворились спящими. Но через полчаса мы оказались вместе, в комнате Элизы. Слуги никогда не проверяли, как мы спим. В конце концов, здоровье у нас было отменное, и мы обеспечили себе отличную репутацию; про нас говорили: «…они – чистое золото, когда спят».
Так вот, мы спустились в люк под Элизиной кроваткой и вскоре уже подглядывали по очереди за нашими родителями, сидевшими в библиотеке, – через дырочку, которую собственноручно просверлили в стене и в верхнем уголке рамы портрета профессора Илайхью Рузвельта Свейна.
Отец рассказывал матери последние новости, которые
Мама уставилась на огонь. Отцу пришлось два раза сказать ей про китайские слухи. Когда он повторил это во второй раз, она равнодушно ответила, что китайцы, наверно, могут добиться всего, чего захотят.
Всего около месяца назад китайцы послали две сотни исследователей на Марс – без каких бы то ни было космических кораблей. Весь мир ломал голову – как им это удалось? А сами китайцы помалкивали.
Мать сказала, что американцы целую вечность ничего не открывали.
– Оглянуться не успеешь, – сказала она, – опять новое открытие, и опять его сделали китайцы.
– А раньше все открытия делали мы, – сказала она.
Разговор был такой тупой, темп был такой замедленный, словно наши красивые молодые родители из Манхэттена были по шею погружены в мед. Казалось – а нам с Элизой давно так казалось, – что над ними тяготеет какое-то проклятие, заставляющее их говорить только о том, что их совершенно не интересует.
А ведь оно и на самом деле над ними тяготело, злое проклятие. Но мы с Элизой не догадывались, в чем было дело. А дело было вот в чем: они так отчаянно желали смерти собственным детям, что едва дышали, полузадушенные, почти парализованные.
Но я могу поручиться за своих родителей в одном, хотя у меня нет никаких доказательств, кроме того, что я чую сердцем: ни один из них никогда, ни под каким видом не обмолвился другому даже намеком на то, что он или она желает нам смерти.
Хэй-хо.
Но тут в камине как бабахнет! Сжатый в полости сырого ствола пар вырвался наружу.
Ну, мама, конечно, из-за того, что она была, как все живые существа, целой симфонией химических реакций, закричала от страха. Химические вещества требовали, чтобы она испустила крик в ответ на бабах.
Но на этом химические вещества не успокоились. Им этого было мало. Они полагали, что настало время ей наконец сказать всю правду про то, как она на самом деле относится ко мне и к Элизе. Так она и сделала. Мало того, все как-то сразу пошло наперекосяк, когда она заговорила. Она судорожно сжала кулаки. Спина у нее сгорбилась, а лицо сморщилось, и она превратилась в старую-престарую ведьму.
– Я их ненавижу, ненавижу, ненавижу, – сказала она.