Бал-маскарад
Шрифт:
Говорила тетя Ева о родителях и о детях, о том, у кого какие обязанности в семье, и Кристина однажды вдруг обнаружила, что у них в семье что-то неладно и с бабушкой, и с папой, а может быть и с ней, и происходит все это именно из-за нее и все так плохо потому, что все ходят вокруг нее на цыпочках и шепчут: «Не будем беспокоить бедняжку, хватит с нее и того, что она растет без матери».
В сентябре прошлого года Кристина вдруг впервые заметила, что, если дяденька, который приносит обычно дрова, не поспеет, то в подвал за топливом спускаются или папа, или бабушка, а она – никогда. Ей даже не скажут, словно ее и нет в семье, обращаются с ней,
Дом у них – словно царство Спящей красавицы, и живут они все будто погруженные в сон, а между тем другие семьи живут иначе. И другие девочки бывают сиротами или наполовину сиротами, но они все же умеют смеяться – она непременно спросит тетю Еву, что ей нужно сделать, чтобы и их дом стал таким же, как у других.
Кристина начала с того, что однажды после уроков принесла наверх из подвала дрова: бабушка, увидев это, даже побледнела от радости, а Кристи пошла в чулан и стала вертеть пустую банку из-под варенья и думать, какой гадкой эгоисткой была она до сих пор и как же могла она не замечать, что все в доме прислуживают ей, словно какой-нибудь герцогине.
Заговорю с ней, решила Кристина однажды вечером, заговорю, попрошу совета, расскажу тете Еве все-все. Она поможет мне стать похожей на других, а тогда и жизнь у меня будет такая же, как у всех.
Она решила заговорить с тетей Евой как раз в тот день, когда тетя Ева поручила ей сделать доклад о мире.
Она сама хотела рассказать о том, что случилось с ними когда-то, но делать доклад по приказанию, говорить во всеуслышание о том, что было тайной, – ну уж нет! Нет! В тот вечер она опять жаловалась Таде в постели, чувствуя, что теперь ей совсем не хочется разговаривать с тетей Евой о своей жизни. Она была сердита на тетю Еву, считала ее бестактной. Кристи даже стала чуждаться ее, и длилось это до тех пор, пока тетя Ева не попросила у нее прощения. На том уроке все вдруг стало легким для Кристи, легким и радостным.
Если бы ее спросили тогда, она бы рассказала, отчего ее охватила в тот раз горькая обида, которая будто вытолкнула ее из класса. Но никто ни о чем не спросил: тетя Ева, очевидно, уже знала, какой раны она коснулась. Кристи не понимала одного: откуда она могла узнать? Ведь о том, что произошло с Жужей, они не говорили никогда, никому чужому. Кто мог рассказать ей это?
Но долго размышлять было некогда, класс не давал ей на это времени.
Теперь-то я знаю, отчего так переменились вдруг девочки к Кристине и что скрывалось за этим. Тогда я еще не подозревала ни о чем, только удивлялась, какие стали все вдруг добрые и терпеливые – все, даже Бажа. Кристине казалось, будто какая-то волна увлекает ее за собой, люди бережно передают ее из рук в руки, она живет, как другие, как все, она ходит в гости в чужие дома, и их радость уже не оскорбляет ее – словом, Кристине казалось иногда, что она попросту ослепнет от счастья.
Маска, очень это хорошо – жить на свете, жить среди людей!
Но все-таки ты не думай, что Жужа исчезла из дома.
Жужа по-прежнему наблюдала с пианино, смотрела на новую Кристину, смотрела на прежнего своего мужа – Эндре Борош казался уже не вдовцом, а совсем молодым мужчиной. Да и к Кристине стоило присмотреться, потому что Кристи, едва покончив с уроками, хватала свой альбом с фотографиями и бежала к Рэке, а случалось, что и на ужин оставалась у тети Мими. Или вдруг ей кричали со двора, спрашивали, не пойдет ли она на кружок или на дополнительные занятия физкультурой, и Кристи мчалась сломя голову, чтобы и этот
И, конечно, стоило посмотреть и на бабушку, которая, пока суть да дело, стала невестой, – посмотрела бы Жужа, как она каждую неделю получает и крутит-вертит в руках письма дяди Бенце! Дядя Бенце всегда пересылал ей свои статьи, которые вырезал из «Цегледского дневника» или из «Газеты кролиководов». Радостное настроение папы и то, как взволнованно ожидала бабушка почты, словно согрело квартиру, и Кристина начала жить так, как живут все дети.
Конечно, наблюдала не только Жужа, Кристина тоже. Впервые в жизни она присматривалась не только к себе, но и к другим. И в первую очередь к своему отцу.
Потому что Эндре Борош изменился.
Папа, то есть Эндре Борош, не умеет хранить секретов. У него всегда все видно по лицу и по глазам; по его виду сразу можно понять, когда ему хорошо, тепло на душе и он чему-то радуется. Сперва Кристина целыми днями размышляла о том, что бы такое могло с ним приключиться: в мастерской у него не произошло никаких особенных событий – ни конкурса какого-нибудь, ни премий… Но папа Кристины, наконец, сам выдал себя. И выдал совершенно просто, по-детски.
«Думаю, тетя Ева будет недовольна, если ты не пойдешь с классом в оперу».
«Вчера тетя Ева сказала, что Кристине все можно читать. Мама, больше не закрывайте, пожалуйста, от девочки книжный шкаф. Можно дать ей и Толстого – на худой конец скучно покажется, только и всего».
«Прошу тебя, ешь ты мясо, как полагается. Что сказала бы тетя Ева?…»
«Они знакомы?» – изумленно подумала Кристи.
«У нас в календаре новый святой объявился, – пробурчала однажды вечером бабушка, – Ева Медери. Чудо, какая красавица, чудо, какая умница, – словом, чудо из чудес, да и только. Вон как она тебя в октябре помучила, а отец твой души в ней не чает. По пятнадцать раз на дню слышу ее имя. Похоже, что он все-таки зашел в школу, потому что раньше ведь они не были знакомы».
Раньше папа из ателье сразу же шел домой, но в конце осени и в начале зимы Кристи уже удивлялась, если он вдруг проводил дома целый вечер. По большей части он являлся домой только к ужину, а иногда и позже, приходил раскрасневшийся, возбужденный, иногда напевал какую-нибудь песенку, а однажды, в прекраснейшем расположении духа, уселся даже за рояль и сыграл шутки ради «Пестренького теленка» [20] . Если бабушка поинтересуется, где он был, честно отчитывался: в кафе, на концерте, на беседе. «На беседе, – хмыкала бабушка, – да сколько же можно говорить об этих фотографиях?» – «Не о фотографиях речь, мама, – отвечал Борош, – о девочке идет разговор».
20
«Пестренький теленок» – шуточная детская песенка.
«Обо мне? – недоумевала Кристина в другой комнате. – Обо мне? С кем?»
Когда она вошла к ним, папа уже взялся за газету, очевидно не хотел продолжать этот разговор. «О девочке, – бормотала бабушка, – гм, о девочке. На концерте, в кафе, на беседе…» Эндре Борош взглянул на нее из-за газеты, глаза его смеялись. Еще никогда в жизни Кристи не видела, чтобы папины глаза так смеялись. «Как ни поразительно, но это правда. – сказал Эндре Борош. – Я хожу повсюду с одним специалистом, с вашего позволения».