Багульник
Шрифт:
– Вот и нехорошо, что за любовь поплатился.
– Вовсе не за любовь!
– Тогда за что?
– За придурь свою, вот за что!
– твердо сказал Щеглов.
– Нет чтобы прийти и по-человечески в любви объясниться, так он, видите ли, древние обычаи надумал воскресить.
Она с удовольствием поймала его на слове:
– Помнится, ты тоже Сергей Терентьевич, не приходил ко мне по-человечески в любви объясниться, Катю свою подослал!
– Словила все-таки, ох и словила!
– и разразился громким смехом.
...Евлампий
– Ты, однако, цего так глядись?
– спросил почти с обидой Евлампий. Думась, паря, до Турницка не доедесь?
– Вижу, что доедем, Евлампий Петрович, Собаки кормлены?
– Мало-мало кормил, много не надо, слиськом тязелые будут.
Щеглов сел впереди, свесив с нарты ноги в меховых унтах, положил рядом с собой охотничью бердану; Ольга - позади, Евлампий закутал ей ноги медвежьей шкурой.
– Такх, тах, кхай!
– как заправский каюр, с придыханием произнес Щеглов и слегка тронул остолом вожака, Кобель взял с места, натянул постромки. Евлампий с минуту подталкивал нарту поворотным шестом, потом отпустил, пронзительно свистнул, взмахнул руками.
– Сцясливо ехай, мамка-доктор!
– закричал он вслед.
Просека вела в глубь тайги. Медленно поднималась студеное зимнее солнце. Вовсю уже трудились дятлы, дробно стучали клювами по гулким от мороза стволам. Чем дальше просека уводила вперед, тем все чаще стали попадаться черные, обезображенные осенним пожаром тополя, тисы, дубы с короткими, точно культи, обгорелыми ветками; на них негде было удержаться снегу, и он лежал внизу небольшими сугробами, тускло поблескивая. Миновав просеку, Щеглов взял с колен остол, с размаху вонзил его в снег и, притормозив нарту, слегка осадил упряжку, - вожак понял, что нужно сворачивать в сторону. Дальше пошла петлять охотничья тропа, тесная даже для нарты, однако Щеглова это ничуть не смутило: он знал, что тропа намного сократит путь до протоки, откуда по льду реки прямая дорога до Турнина.
– Не озябла?
– спросил он Ольгу.
– Пока не очень!
– А мне так жарковато, - и, скинув полушубок, остался в замшевом жилете.
С полчаса ехали молча, потом Щеглов сказал как-то робко, неуверенно:
– Может, ошибаюсь, - как тебе известно, я в этих тонких делах не слишком сведущ...
– он помедлил, - мне почему-то кажется, что между Катей и доктором Берестовым что-то такое происходит...
Она улыбнулась:
– О том, что ты несведущ в этих делах, мог и не говорить, но в данном случае, кажется, не ошибся.
– Значит, и ты заметила?
– и, не дождавшись ответа, продолжал: Меня, собственно, не это тревожит, против доктора Берестова я ничего решительно не
– Что же тебя в таком случае тревожит, Сергей Терентьевич?
– Она все еще не привыкла называть его просто по имени.
– Не сорвал бы он ее с учебы... Если между ними действительно что-то завязалось, не будут же они ждать целых пять лет, пока наша Катя закончит институт, - и, чтобы как-то утишить волнение, заторопился закурить.
Ольга промолчала.
...Месяц назад, когда Берестов в полночь сдал ей дежурство, она обнаружила на столе письмо от Зины Голубкиной. Должно быть, Алешу срочно позвали к больному и впопыхах он забыл вложить письмо обратно в конверт, Ольга никогда бы не осмелилась читать чужие письма, но, садясь за стол, невольно пробежала глазами лежавшие перед ней листки, исписанные мало разборчивым, как говорят, "докторским" почерком, понятным лишь самим врачам да провизорам в аптеке. Зина Голубкина ничего такого не писала, просто сообщала Берестову, какие Пришлось ей в последнее время сделать операции и среди них особенно трудную по поводу камней в желчном пузыре. Она бы ни за что не решилась оперировать, писала дальше Голубкина, но в долине реки Камчатки стояли туманы, самолеты не летали и об отправке больного в город нечего было и думать. Он был в крайне тяжелом состоянии.
И дальше:
"В последнее время ты почему-то стал редко писать - в полгода раз, и это наводит меня на грустные мысли. Вспоминая наше давнее, я о многом начинаю жалеть, а о чем, должно быть, догадываешься! Защитилась ли доктор Ургалова? Из твоего последнего письма знаю, что она уехала в Ленинград защищаться..."
Ольга не стала дальше читать, оставила листки, как они и лежали, на середине стола, а когда назавтра Берестов пришел в дежурку, сказала:
– Вы, коллега, забыли на столе письмо.
Он спокойно ответил:
– Могли и прочесть, у меня от вас секретов нет.
Быстро собрал листки, протянул их Ольге.
– Как-нибудь в другой раз, - уклончиво сказала она и перевела разговор: - Придется Кате Щегловой съездить в Мая-Дату проведать Кирееву, помните, полную блондинку, что лежала у нас с почечной коликой...
– Разрешите мне поехать с Катей?..
– Там врач не нужен!
– Просто мы привыкли ездить вместе, - несколько растерявшись, признался Берестов.
– Что ж, если привыкли, поезжайте!
– Спасибо, Ольга Игнатьевна...
И она поняла, что не с Голубкиной, а с Катей "завязалось" у Берестова.
...Часа через полтора тропа привела на холмистый берег протоки. Неширокая, скованная голубым, местами торосистым льдом, она зимой связывала оба районных центра, Турнинский и Агурский, и, хотя была несколько длинней грейдерной, шоферы предпочитали гнать машины по льду.
На берегу решили устроить привал. Щеглов освободил из упряжки собак, бросил каждой по юколе - вяленой горбуше - и стал собирать топливо на костер.