Багдадский Вор
Шрифт:
В конце концов он зашел в огромную, продолговатую комнату. Здесь не было мебели, кроме высокой курильницы на витой золотой подставке, испускающей спирали пахучего, молочного дыма, нескольких больших, окованных железом сундуков и ящиков и множества шелковых подушек; три громадных дворцовых евнуха, одетых в желтую газовую ткань, под которой хорошо была видна коричневая плоть, храпели так громко, что могли разбудить мертвого.
По зуду ладоней и виду ящиков Багдадский Вор понял, что попал в сокровищницу халифа. И, пока три евнуха продолжали спать сном, как праведным, так и неправедным, он подкрался к одному из сундуков; тот оказался заперт; тем не менее оказалось, что ключ к нему был крепко привязан к поясному платку одного из евнухов,
Он повернул ключ. Замок открылся. Ахмед поднял крышку, заглянул внутрь, подавил крик, выражавший приятное волнение.
Там, внутри, мерцающей массой лежали драгоценности со всех уголков Азии: яшма из Пенджаба, рубины из Бирмы, бирюза из Тибета, сапфиры и александриты с Цейлона, безупречные изумруды из Афганистана, фиолетовые аметисты из Татарии, белый хрусталь из Мальвы, ониксы из Персии, зеленый и белый нефрит из Сямыня и Туркестана, гранаты из Бундельханда, красные кораллы из Сокотра, жемчуг из Рамешварама, ляпис-лазурит из Джаффры, желтые бриллианты из Пунаха, розовые бриллианты из Хайдарабада, лиловые бриллианты из Кафиристана, черные агаты с прожилками из Дянбулпура.
«Если бы мои штаны были достаточно велики, чтобы все это вместить! – подумал Багдадский Вор. – Что бы взять первым?»
Только он решил начать с роскошной нитки одинаковых черных жемчужин и уже взял ее в руки, но внезапно приподнялся, прислушавшись. Так как не очень далеко он услышал жалобные, минорные наигрыши однострунной монгольской лютни; услышал высокий, мягкий голос, певший монгольскую песню:
На пагоде изысканной чистотыКаждый день я слышу звонДрагоценного нефрита моей потерянной любви.Посмотрев из резного, широкого окнаПагоды изысканной чистоты,Я вижу незапятнанные воды моего горя,Текущие на мрачных волнах.Я вижу блуждающее облако моей родины, Монголии,Над шпилем пагоды изысканной чистотыИ диких гусей Татарии, летящих над дюнами…Глава III
– И диких гусей Татарии, летящих над речными дюнами… – дрожал голос, легкий, как пушок семян чертополоха.
Это был голос Лесной Воды, которую пленили семь лет назад в битве под одетыми в сталь бивнями боевых слонов, когда халиф Багдада отправился на восток, чтобы сразиться с растущей угрозой хана Средней Орды. Дочь монгольского принца, Лесная Вода никогда не забывала степей и снежных пиков своей далекой родины, всегда ненавидела эту западную страну ислама страстью тлеющей и неумирающей. Она принадлежала к личной обслуге принцессе Зобейды, и ее обязанностью было играть и петь каждую ночь, пока ее госпожа не уснет.
Как и сегодня.
Ее голос дрожал:
На пагоде изысканной чистотыМои мысли странствуют —Странствуют за Жемчужные Ворота…Она оборвала песню на высокой ноте. Она посмотрела на принцессу, которая лежала на покрытой балдахином тахте, повернулась к Земзем, еще одной рабыне, арабке, полностью преданной своей госпоже, приложила палец к губам.
– Принцесса, Рожденная Небесами, спит, – прошептала она, и две рабыни на цыпочках вышли из комнаты; звуки лютни и песни становились тише и тише:
Посмотрев из резного, широкого окнаПагоды изысканной чистоты,НапрасноДрожащие звуки удалились, и Ахмед встал, держа нитку жемчуга в руке.
«Очаровательно! – подумал он, так как он неплохо разбирался в музыке. – Посмотрим, достаточно ли я, Багдадский Вор, ловок, чтобы украдкой взглянуть на певицу!»
Ахмед вышел из зала. Он вскочил по лестнице, обходя огромного нубийского охранника, который сидел на одной из ступенек и крепко спал, скрестив свои обезьяньи руки на рукоятке двуручного меча; Ахмед следовал за звуками музыки, пока не достиг еще одной лестницы, которая спускалась в продолговатую комнату в легких изгибах блестящего, оливкового мрамора; склонившись над балюстрадой, он увидел прикрытую тонким шелковым пологом дремлющую Зобейду.
Это случайность? Или это было послание Кисмет, судьбы?
Древние арабские записи, которые донесли до нас историю о Багдадском Воре, хранят молчание на этот счет. Но они рассказывают, что в этот миг, тотчас же, немедленно и окончательно, Ахмед забыл певицу, ради которой покинул сокровищницу; он видел только спящую принцессу, думал только о ней. Это лицо, похожее на цветок, притягивало его как магнит. Он перепрыгнул через балюстраду, приземлился на ноги мягко, как огромный кот, подошел к тахте, посмотрел на Зобейду, вслушался в ее легкое дыхание и испытал новое чувство, странное чувство, сладкое чувство, огромное страстное желание, но все же немного горькое, с сильной болью тянущее его сердечные струны.
Любовью с первого взгляда лаконично называют это древние записи.
Но, чем бы это ни было, любовью с первого взгляда или любовью со второго взгляда – он и правда посмотрел во второй раз, и глядел долго, глядел страстно, не способный оторвать глаз, – ему показалось внезапно, что они одни, она и он, одни во дворце, одни в Багдаде, одни во всем мире. Полог, который нависал над тахтой, казалось, до краев полнился каким-то подавляющим очарованием таких диких и простых вещей, как красота звезд, ветра и цветов, чем-то, чего его сердце подсознательно и напрасно жаждало всю жизнь; по сравнению с этим прежняя жизнь вора была просто серым, жалким, бесполезным сном.
Едва осознавая, что он делает и почему, Ахмед присел у края тахты. Едва осознавая, что он делает и почему, небрежно отбросив ожерелье, ради которого он преодолел так много опасностей, он поднял один из крошечных, вышитых тапочек принцессы. И прижал его к губам.
В следующий миг Зобейда слегка пошевелилась во сне. Одна тонкая белая рука соскользнула с края тахты.
Багдадский Вор улыбнулся. Подчиняясь безумному, непреодолимому импульсу, он склонился над маленькой ручкой.
Он поцеловал ее. Поцеловал ее так нежно… Впрочем, недостаточно нежно. Ибо принцесса проснулась. Она испуганно закричала и села, отбросив шелковое, подбитое покрывало в сторону. Ахмед быстро упал на пол; на его счастье, покрывало спрятало его, окутав своими тяжелыми складками, полностью скрыв от взгляда принцессы и также от взгляда рабынь, которые прибежали на крик госпожи, и евнухов, и нубийского охранника, который ворвался, сжимая изогнутые сабли в мускулистых руках и озираясь в поисках злодея.
Они осмотрели всю комнату, но ничего не нашли, а Ахмед скрючился под покрывалом, неподвижный, тяжело переводя дыхание.
– Должно быть, Рожденной Небесами это приснилось, – сказала монгольская рабыня принцессе, которая настаивала, что кто-то коснулся ее руки, и наконец ей удалось убедить Зобейду снова закрыть глаза.
Но главный евнух прошептал нубийцу, что и в самом деле, должно быть, вор проник во дворец, так как один из сундуков с драгоценностями открыт; и три евнуха, нубиец и арабская рабыня отправились на тщательные поиски в других комнатах в этой части гарема, в то время как Лесная Вода осталась, еще раз начав свою жалобную монгольскую песню: