Багаж

Хельфер Моника

Он стал извиняться. Если она даст ему, только разок, тогда он оставит ее в покое и больше не будет приставать. В этом он может поклясться. В такие времена, как сейчас, это же не имеет никакого значения, если она разок ему даст, это же ничего не значит. Никто в целом мире, ни в небе, ни на земле, в эти времена не заглядывает в такую деревню, как эта, в самом конце долины, на краю света. И неужели она думает, что Йозеф там, в итальянских горах себе во всем отказывает? Туда же им в горы привозят шлюх грузовиками. Шлюхи со всего света, даже из Африки. Черные женщины, здешний мужик против этого никак не устоит. В войну все позволено. Это каждый

знает. Йозеф ее в этом никогда не упрекнул бы. Даже если бы узнал. Но он не узнает. Никогда. Всего один разок! Один-единственный! После войны все будет по-другому. Война все спишет, как будто и не было никогда. Любой, самый последний солдат будет рад, если война спишет все, что он там делал.

— Я хочу только того же, что ты давала тому, из Ганновера, Мария. Больше ничего. Один разок, Мария! Только один!

Она вырвалась, убежала в спальню и подставила стул спинкой под ручку двери так, чтобы ручка не нажималась. Никаких ключей в доме «багажа» не водилось. Сперва он ломился, стучался. Потом отступил.

Когда дети вернулись из школы и все вместе пообедали, она отослала Катарину, Вальтера и Генриха наружу управляться по хозяйству и каждому задала работу — в хлеву, в сарае, с коровами, с козой. А Лоренца увела с собой в спальню и закрыла за собой дверь.

— Лоренц, — сказала она, — тебе придется за меня постоять. Этот пристает ко мне. Не спрашивай, чего ему от меня надо. Сам, небось, знаешь.

Кого она имела в виду, он тоже не спрашивал. Они сидели рядом на кровати, мать и сын. Лоренц громко пыхтел от ярости. Желваки играли у него на челюсти. Это было видно даже в слабом свете крохотного оконца. После паузы Мария сказала, что представляет дело так: когда он явится, все дети должны сидеть в кухне, пока он не уйдет, даже если он останется на всю ночь. Лоренц должен занять то место, на которое обычно садится бургомистр, и не вставать, даже если тот попросит его убраться.

— А когда мы в школе? — спросил Лоренц.

— А если ты какое-то время не походишь в школу? — спросила Мария.

— Это можно устроить, — сказал Лоренц. — Буду учиться дома.

— Я тебе помогу, — сказала Мария.

Когда вечером они опять все вместе сидели за столом — Генрих, Катарина, Лоренц и Вальтер, — она сказала:

— Сейчас Лоренц вам кое-что объяснит.

И Лоренц рассказал своим братьям и сестре то, что знал от матери, ничего не приукрашивая, ничего не преуменьшая, но и не преувеличивая.

Катарина сказала:

— Я пойду вниз и скажу его жене, она ко мне добра.

Лоренц сказал:

— Если ты это сделаешь, она больше не будет к тебе добра.

Генрих только вобрал голову в плечи. А Вальтер переводил взгляд с одного на другого и старался все запомнить. Собака и кошка сидели тут же, и казалось, что они тоже все понимают.

Во-первых: когда и где кончается «багаж»? Принадлежу ли я все еще к нему? А мои дети еще входят в его состав или уже нет? А мой муж? Во-вторых: а как у «багажа» обстояли дела со смехом, весельем и радостью?

В девушках до самой свадьбы моя бабушка была веселой и задорной, на танцах, что называется, ее могло перехлестнуть, но это случалось лишь пару раз. Правда, разговоры об этом ходили потом еще долго. Как в деревне, так и в семье. Она любила петь и неплохо умела, правда, ее сестра пела лучше. Но когда они запевали вдвоем, это всегда была радость. Они пели на два голоса. Иногда к ним присоединялась одна подруга, тогда они пели на три

голоса. В такие минуты все на мгновение становились кроткими и смолкали перед этакой красотой. Муж сестры Марии был человек светский, так они говорили, он целый год прожил в Берлине и много чего мог рассказать об этом городе, известном на весь мир. Он играл на аккордеоне, и ему нравилось, когда сестры поют под его музыку, он со всей серьезностью говорил, что в Берлине у них были бы шансы. Он привез из города песню, она называлась «Крошка, ты свет очей моих».

А Йозеф? Когда он играл с детьми в кукольный театр и надевал игрушечные фигурки себе на пальцы — Петрушку на правую руку, крокодила на левую, — это было весело. Дети смеялись, Мария смеялась. Эти фигурки она сшила сама, и сшила хорошо. Она и рубашки шила, она и за деньги на заказ, случалось, шила. Йозеф менял свой голос, изображая то Петрушку, то злого крокодила, а потом становился простым папой, просто папой.

Чтоб я сама взахлеб смеялась — такое помню только со вторым моим мужем, я хохотала до слез, надрывала живот от смеха, когда он менял свой голос, подражая другим людям.

А мой дядя Лоренц? Он смеялся? Смеялся ли он по-хорошему? В моих воспоминаниях остались его тяжелые очки, они действительно были тяжелые, с толстыми стеклами, в коричневой оправе, я так думаю, это были очки, которые достались ему по больничной страховке бесплатно, или это была вещь, привезенная им из России, их точно можно было использовать как пресс-папье. Он был человеком, который всегда стоял в центре. В нем было что-то военное, при этом он посмеивался над любой униформой, даже над униформой почтальона. Когда он приезжал к нам, мой отец вставал, тяжело — из-за протеза на ноге — поднимался из своего кресла и приветствовал его:

— А вот уже и враг на пороге!

Я приносила им шахматную доску, расставляла фигуры, прятала у себя за спиной в одной руке белую пешку, в другой черную и давала тянуть жребий дяде Лоренцу. Белые начинают. Потом я заваривала чай и сервировала его. И подавала к нему сладости. Всегда. А они ни к чему не притрагивались. Никогда. Дядя Лоренц бросал в свою чашку несколько кусочков сахара, они даже не растворялись до конца. Он выпивал весь чай залпом. На донышке оставался сахар. Они играли два, три часа, говорили не так много, и потом дядя Лоренц прощался.

— Враг отступает! — кричал мой отец.

Оба очень хорошо относились друг к другу.

Я знала, что дядя Лоренц во время Второй войны в России дезертировал, примкнул к Красной армии, у него была русская жена и ребенок. Я всегда полагала, что все это должно было сказаться на нем; по нему должно быть все видно, эта склонность к приключениям; он должен был выглядеть смелым. Но нет. Он был таким, как и все мужчины тогда. О том, что он смотрит на людей свысока и большинство из них считает дураками, мне сказал отец. Но и в этом отношении они оба были заодно. От русской жены не осталось даже фото. От их общего ребенка тоже. Двое его здешних сыновей стали взломщиками, и один из них кончил жизнь в петле. Я очень хорошо помню этих близнецов. Они бывали у нас на летних каникулах, двое смышленых мальчишек, один крепкий, другой слабый. Оба так и бегали за мной хвостиком. Мой отец всегда говорил, что при других обстоятельствах Лоренц стал бы важным человеком. Оба интересовались преимущественно книгами и мыслями. Женщины им нравились, только если были умные и на одном уровне с ними. Моему отцу нравились женщины на голову ниже него.