Бабник
Шрифт:
И еще я не сказала Джефу, что знаю Натали Браун. В школе она была моей лучшей подругой, до того как поступила в драматическую студию, а затем уехала в Лос-Анджелес добиваться славы и богатства. На это ей потребовалось много времени, но в конце концов она получила, что хотела. Но я отлично понимала, если Элейн узнает, что я знакома с настоящей телезвездой, она потребует, чтобы я позвонила Натали и разузнала у нее кучу всего для «Слухов». Подробно, как она потеряла девственность, ее страдания от разрыва с мужем, как она страдает от того, что не может иметь детей. От каких пороков она поклялась избавиться
В этот момент я услышала, что Элейн стремительно возвращается, и с ужасом поняла, что она смотрит прямо на меня. Неужели она прочла мои мысли?
– Линди, подними задницу и иди в мой кабинет. Дебби, ты тоже.
Что я сделала? Все смотрели на нас с Дебби со смешанными чувствами жалости и облегчения. Для них циклон пронесся стороной.
Мы с Дебби сели на белый кожаный диван, покорно ожидая приговора. Нас уволят? Или дадут премию? С Элейн никогда нельзя знать заранее.
– Что вам известно о Найгеле Нэпьере? – выпалила она.
– Ничего особенного, – призналась я. Найгел Нэпьер был ведущим дневных телепередач, последнее телешоу которого – «Вот моя собака!». И еще – он понемногу лысел. – А что он сделал?
– Ничего – пока! – Элейн наклонилась вперед, обнажив большую площадь грудных костей, что мне хотелось бы видеть. – Но он мне снился сегодня ночью.
– Правда? – Внутренний голос подсказывал мне, что ничего приятного меня не ждет.
– У тебя – всегда такие интересные сны, Элейн. – Дебби – первоклассная подлиза.
– Мне приснилось, что он покончил с собой, – торжественно объявила Элейн. – Что вы об этом думаете?
Очевидно, это был не риторический вопрос, потому что Элейн ждала ответа.
– Это очень странно, – вот лучшее, что я смогла из себя выдавить.
– Повесился, – продолжала она. – Не мог больше терпеть все эти мерзости. Решил поставить точку. Поэтому я хочу, чтобы вы обе поехали к нему, сидели и ждали.
Элейн смотрела на нас с Дебби не мигая и ждала нашей реакции. Но мы молчали.
– А чего нам ждать? – наконец не выдержала я неизвестности.
– Когда он это сделает! – Элейн стукнула кулаком по столу. – А когда он повесится, вы уже будете там. Готовые!
Значит, это все-таки случилось. Элейн окончательно рехнулась. Может, пора звонить в Службу спасения?
– Ты хочешь, чтобы мы поговорили с соседями? – спросила Дебби, открывая записную книжку. – Чтобы узнать, нет ли у него каких-нибудь признаков депрессии?
– Нет! Нет! – Элейн снова грохнула по столу кулаком. – Нет! Нет! Нет! Я не хочу, чтобы у нас перехватили такой материал. Ждите, пока он повесится, а потом опросите соседей. И его жену. У него есть дети?
– Кажется, две дочки, – неуверенно сказала я, вспоминая, как незадолго до этого фотографировала их на премьере Диснея.
– Прекрасно! Маленькие девочки. Они рыдают. Папочка умер! Много трагических снимков. Ну, чего вы еще ждете?
Мы вышли из кабинета, но не успели дойти до своих мест, как голова Элейн показалась в дверях и прорычала:
– И не возвращайтесь, пока он не покончит с собой! Дверь с грохотом захлопнулась.
– В чем дело? – спросил Джеф.
Джеф мне нравился. Он всю жизнь был газетчиком. Какие бы потоки Элейн ни извергала, для него это были капли росы. Джеф был в Афганистане. Его уже ничто не могло испугать. Раньше он работал редактором новостей – большой пост на Флит-стрит, – но шесть лет назад третий муж Элейн – он был похож на Адольфа Гитлера – бросил ее, и Элейн решила, что больше не желает видеть в своей газете «подонков с усиками». Поэтому она назначила Джефа художественным редактором в надежде, что он оскорбится и уйдет на пенсию. Из-за двадцатилетнего стажа Элейн было слабо его уволить.
Но Джефу было наплевать. Он в жизни не занимался фотографией, если не считать снимки в отпуске на Тенерифе, но если Элейн хотела, чтобы он работал художественным редактором, что ж, это ее выбор, его это не волновало. Особенно, если газета будет платить ему те же деньги. И самое удивительное, Джеф стал действительно хорошим художественным редактором. Может, он и не отличал объектив от смотрового окошка, зато он не выбирал нарочно единственный снимок на твоей пленке, который оказался не в фокусе или где пальма загораживала чью-то голову, чтобы громко возмущаться твоим непрофессионализмом и рассуждать о бездарностях, с которыми ему приходится работать. И чтобы добить Элейн окончательно, Джеф отпустил бороду. Словом, Джеф был моим другом.
Я простонала, положила голову на стол и закрыла ее руками.
– Ей сегодня приснилось, что Найгел Нэпьер совершил самоубийство, и она решила, что это обязательно случится. Она хочет, чтобы мы с Дебби поехали и сделали репортаж. Я думаю, она ждет от меня фото, на котором он будет висеть в петле!
– Поезжайте, остановитесь в дорогом отеле, походите по магазинам, сходите в парикмахерскую или куда там еще ходят девушки, прикладывайте все ресторанные счета к отчету, сделайте пару снимков его дома, чтобы доказать, что вы там были, а через пару дней, когда эта убогая сестра Нострадамуса забудет обо всем, возвращайтесь домой. И не забудьте взять пару дней отгула за вечернюю переработку.
– Но ведь это просто потеря времени, – простонала я.
– Конечно, – ответил Джеф. – Но надеюсь, ты не думаешь, что хоть что-нибудь из того, что мы делаем, имеет значение.
Когда Дебби закончила статью, над которой она работала, мы обе съездили домой, чтобы собрать вещи, в результате мы оказались на М1 как раз в час пик. Ничто так не поднимает настроение, как езда по Лондону в пробках. Дебби решила, что сегодня мы отправимся прямо в отель, а фотографировать повесившегося Найгела Нэпьера будем рано утром. На этот раз, покидая Эндрю, я чувствовала себя ужасно. Как только я закрывала глаза, то вспоминала преступный поцелуй, и мое виноватое подсознание начинало искать способ искупить свою вину перед бедным Эндрю. Я не могла отделаться от ощущения, что он обо всем знает. Не может быть, чтобы он просто не заметил бурю в моей душе. Так что, может быть, и неплохо, что я уезжала именно сейчас.