Бабий яр
Шрифт:
Старики Ляксандра и Миколай наотрез отказались идти в окоп. Они остались в доме, и вот я стал связным между ними и мамой. Старики сняли с кровати пружинный матрац, прислонили его под углом к печке, покрыли сверху ватными одеялами – получилось что-то вроде шалаша в комнате. Они залезли туда и сидели, прижавшись друг к другу. Я приходил, отворачивал одеяло:
– Вы тут живы?
– Живыя, сынок. Слава Богу! – отвечала Ляксандра. – А мама живая?
– Полный порядок, скоро обедать будем!
Слепой Миколай, очень чуткий, говорил:
– От зудиць, зудиць, ляцяць два
Я совсем ничего не слышал, но Ляксандра хватала за руку:
– Ховайся, ховайся!
Я залезал в их «шалаш», и действительно над крышей проносились два самолета, и бахали мелкие снарядики.
– От пушку увозяць, – сообщил Миколай.
Я кинулся во двор: действительно, вездеход увозил орудие. Я обрадовался, пошел собирать гильзы, но только от досады топнул ногой: вот же, черти, все гильзы до единой собрали и увезли.
Вдруг я увидел, как по огороду к окопу отчаянно спешат Ляксандра и Миколай. Она тянула его за руку, а старик не поспевал, размахивал палкой.
– Немцы там, немцы! – крикнула Ляксандра. В наш двор въезжали шикарные лимузины. Уже побежали связисты, разматывая катушки красных проводов. Вернулся генерал. Двор наполнился офицерами, на лошадях скакали связные, генерал кричал по телефону. Я подумал: ну, теперь наша хата не лучше других, и вообще вы тут долго не усидите.
– А вы еще живые? – окликнула меня Шура из окна.
– Где фронт? – спросил я.
– Ой, ой, никто ничего не знает! Ой, какой страх, – сказала она, широко раскрыв глаза. – Ночью пошли советские танки, у каждого фары горят, и воют сиренами, так жутко воют, что душу раздирают, тьма, просто тьма этих танков, и они прут – и огонь, и рёв, ну смерть, немцы просто с ума посходили, бежали, как мыши, и как мы еще живы – я не знаю. Киев сдают. Сейчас. Уже не держат. Вон генерал кричит, чтоб взрывали мосты и всё жгли. За нами сейчас пойдет последняя облава и факельщики. Беги, скажи маме! Тикайте куда-нибудь.
– Куда ж тикать?
– Не знаю ничего, тикайте куда можете!
Я отошел от окна, решил матери ничего не говорить, потому что бежать всё равно некуда.
По насыпи забегали фигурки немецких солдат, устанавливали пулеметы, укладывались. От Пущи-Водицы неслась ружейная и пулеметная стрельба. Я ждал последнюю облаву.
ГЛАВА ИЗ БУДУЩЕГО
1. Пропавшие без вести
Однажды в начале декабря мы с ребятами пошли в Пущу-Водицу собирать гранаты и добывать взрывчатку.
Лес был искалечен, повален. Под соснами, в кустах стояли разбитые пушки, сгоревшие вездеходы, танки без башен, штабелями лежали невыстреленные снаряды и мины. И вокруг была масса трупов. Кто-то ими уже занимался, они были раздеты и свалены в кучи высотой до трех метров – пирамиды убитых голых немцев серо-голубого цвета, разлагавшиеся, несмотря на морозец.
[В
Один убитый был с рыжими волосами, я видел только половину лица, но готов поклясться, что это был старый Франц. На сто процентов уверенным быть не могу, однако, а подходить да переворачивать мы не стали из-за запаха, да и что с того? Думаю, в Германии много семей до сих пор не знают, где и как погибли их мужчины. Если эти строчки попадутся на глаза детям пропавшего без вести Франца из Гамбурга, пожилого рыжего артиллериста, участвовавшего в захвате Польши, Норвегии, бравшего Париж и воевавшего с Роммелем в Африке, то они могут знать, что их отец умер в Советском Союзе вместе с тысячами других отцов именно так – и лежал, серо-голубой, в куче трупов всю зиму 1944 года, потом весной их сгребали в канавы и рвы и засыпали землей.
Леса снова разрослись, и теперь не найти уже этих мест.
2. Необходимая щепка истории?
Отступая, немцы все-таки словили Болика и взяли в обоз. Он бежал оттуда и пришел на третий день после освобождения Киева. Родных никого не было, дом распотрошен, он жил у нас, у соседки, потом его мобилизовали в армию. И пошел наш Болик, наконец, воевать на фронт по-настоящему; я думал, что уж там-то он дорвался до пулеметика.
В следующий раз он пришел только где-то осенью 1944 года. Был он всё такой же лобастенький, долговязый, но еще больше вытянулся и возмужал. У него было даже звание – младший сержант. Семь месяцев он провел на финском фронте, как-то упал в воду, простыл, долго лежал в деревне больной, и вот у него что-то стало нехорошее с легкими и сердцем, его отправили в Киев на излечение. Был он худой, бледный, про таких говорят: от ветра шатается.
– Как? Что? Где ты был? – накинулся я. – Как ты воевал? Он грустно махнул рукой:
– Да... в санслужбе, в обозе был.
– А пулеметик?
– Не вышло. Только по самолетам из винтовки стрелял. Впустую патроны переводить...
Не узнавал я Болика – задумчивый, рассеянный, был на войне, а рассказывать не хочет.
– Мне медаль дали, – безразлично сказал он.
– Покажи!
– Дома.
Мы стояли у нас во дворе, и был холодный, серый день. С улицы пришел дед (он тоже выжил), удивился Болику:
– Значит, пришел?
– Пришел...
– Ну, смотри, как тебе досталось! Это б и Толику такая судьба, если б чуть старше.
Дед пристально посмотрел на Болика.
– А знаешь что, хлопец, твое дело плохо. Ты умрешь.
– Хо-хо! – сказал Болик.
– Вот тебе и хо-хо, – сказал дед махнул рукой и пошел в дом.
Мы ошарашенно молчали.
– Вот идиот, – сказал Болик.