Шрифт:
Baader-Meinhof by Don DeLillo. Copyright © 2002, 2011 by Don DeLillo
First published in The New Yorker «Baader-Meinhof» is included in THE ANGEL ESMERALDA: NINE STORIES by Don DeLillo. © Gerhard Richter, 2013
«18 октября 1977 года» — цикл картин Герхарда Рихтера посвящен истории леворадикальной группировки «Фракции
Картины Рихтера, написанные через 10 лет, основаны на сотне документальных снимков тех времен. Сначала они хранились во Франкфурте, а с 2000 года выставлены в Нью-Йоркском музее современного искусства.
Она поняла, что в зале есть кто-то еще. Поняла даже не по звуку, а по чему-то неуловимому у себя за спиной, по легкому перемещению воздуха. До этого она была здесь одна, сидела на музейной скамейке посреди зала, и ее окружали только картины — цикл из пятнадцати полотен, при этом чувство было такое, будто она сидит в усыпальнице перед телом родственника или друга.
Кажется, это называется бдение, подумала она в какой-то момент.
Она смотрела сейчас на Ульрику: голова и плечи, на шее след от веревки или чего-то другого, она точно не знала, из чего была сделана петля.
Она услышала, как человек движется к скамейке, идет тяжелой мужской шаркающей походкой, и тогда она встала и пошла постоять перед картиной, одной из трех схожих между собой, где мертвая Ульрика лежит на полу камеры, голова написана в профиль. Холсты различались по размеру. Телесное, реальное — голова, шея, полоса от веревки, волосы, черты лица — было на них затуманено и как бы завешено пеленой, но по-разному, с нюансами, тут деталь выступает четче, там она еле заметна, на этой картине рот размыт, на той почти натурален, системы нигде не видно.
— Как по-вашему, почему он так решил сделать?
Она стояла, не поворачиваясь к нему.
— Тени и тени. Без красок.
— Не знаю, — ответила она и перешла к другой части цикла, к картинам под названием «Застреленный»{2}. Это был Андреас Баадер. Его она мысленно называла по имени и фамилии или по фамилии. А о Майнхоф думала как об Ульрике, без фамилии, и так же о Гудрун.
— Я пытаюсь понять, что с ними произошло.
— Они покончили с собой. Или власти их убили.
— Власти… — повторил он. Потом повторил еще раз, утробным зловещим театральным голосом, пробуя интонацию на слух.
Она хотела почувствовать раздражение, но испытала только смутную досаду на себя. Не в ее духе было так говорить о властях — как о стальной, неумолимой государственной машине. Не ее лексикон.
Две картины с мертвым Баадером в камере были одного размера, но подход художника несколько разнился, и на этом-то она и сосредоточилась сейчас — на различиях, на руке, рубашке,
— Я не знаю, что произошло, — сказала она. — Я только говорю, какие есть мнения. Они погибли двадцать пять лет назад. Не знаю, как это выглядело тогда, в Германии, со всеми этими бомбами и похищениями.
— Вы не думаете, что они сговорились?
— Некоторые считают, что их убили в камерах.
— Коллективное самоубийство. Они же террористы были, да? Если не других, то себя хотя бы, — сказал он.
Она все смотрела на Андреаса Баадера — то на одно полотно, то на другое.
— Не знаю. В каком-то смысле это, может быть, еще хуже. Еще намного печальней. Столько печали в этих картинах.
— Тут улыбается, — сказал он.
Это была Гудрун на картине «Опознание 2»{3}.
— Не знаю, улыбка это или нет. Может быть, и улыбка.
— Это самое ясное изображение на весь зал. Если не на весь музей. Улыбается, да, — сказал он.
Она повернулась посмотреть через зал на Гудрун и увидела мужчину, сидящего на скамейке вполоборота к ней, преждевременно лысеющего, в костюме с развязанным галстуком. Ее взгляд только скользнул по нему. Он смотрел на нее, но она глядела мимо него — на Гудрун в тюремной одежде, стоящую у стены и, на средней картине, да, скорее всего, улыбающуюся. Три Гудрун на трех холстах: может быть, улыбается — улыбается — вероятно, не улыбается.
— Нужна особая подготовка, чтобы воспринимать эти картины. И не поймешь, где человек, а где нет.
— Вполне можно понять. Просто смотрите. Смотрите, и все.
Она услышала в своем голосе нотку легкого упрека. Двинулась к дальней стене — к изображению одной из тюремных камер с высоко громоздящимися книжными полками почти на полхолста и с чем-то темным, призрачным, возможно — пальто на вешалке.
— Вы аспирантка. Или преподаете искусство, — сказал он. — Я-то, честно говоря, просто время здесь убиваю. От одного собеседования до другого. Работу ищу.
Она не хотела ему говорить, что провела здесь два дня, сегодня третий. Перешла к соседней стене, откуда до него, сидящего на скамейке, было чуть ближе. Потом сказала ему.
— Изрядно потратились, — заметил он. — Или у вас абонемент?
— Нет абонемента.
— Значит, преподаете искусство.
— Я не преподаю искусство.
— Вы хотите, чтобы я заткнулся. Заткнись, Боб. Правда, меня не Бобом зовут.
Глядя на картину, где через скопление людей несут гробы, она вначале не поняла, что это гробы. Она даже толпу увидела не сразу. Большей частью толпа была пепельной невнятной массой, только на переднем плане посередине и правее различались фигуры людей, стоящих спиной к зрителю, а поодаль, в верхней части холста, виднелось просветление — бледная полоса земли или дорога, — затем опять скопление людей или деревьев, и лишь какое-то время спустя ей стало понятно, что три белесых пятна около центра картины — это гробы, которые несут через толпу или уже принесли на место и поставили.
В них были тела Андреаса Баадера, Гудрун Энслин и мужчины, чьего имени она не помнила. Его нашли застреленным в камере. Баадера тоже нашли застреленным. Гудрун — повешенной.
Она знала, что это случилось примерно через полтора года после Ульрики. Ульрика, она знала, умерла в мае 1976 года.
В зал вошли двое мужчин, следом женщина, опираясь на палку. Все трое встали перед стендом с разъясняющими материалами, начали читать.
На картине с гробами было еще кое-что, поначалу ускользнувшее от ее внимания. Она обнаружила это лишь на второй день, вчера, и, когда обнаружила, деталь ее поразила и теперь притягивала взгляд постоянно: вверху полотна, чуть левее середины — нечто, возможно дерево, напоминающее грубый крест.