Б Отечества…
Шрифт:
Господа эти, к гадалке не ходи, связаны с букмекерами теснейшим образом. Да и с организацией турнира не всё так просто — есть некие Имена где-то очень высоко, а есть — такие вот незаметные рабочие лошадки, которые, собственно, и занимаются всей текучкой. Они не на слуху и не очень-то интересуются такой мишурой, как слава, но умеют делать деньги…
… и создавать для этого возможности.
Если к ним и приходили господа из Парижа, то уже как пустая формальность, завершающий мазок на холсте Жизни. Моё участие в соревнованиях изначально внесло нотку Хаоса в упорядоченное.
А
Кубок Эльзаса призван сплотить, показать, доказать… ну и далее, по длинному списку, составленному из шаблонных, трескучих патриотических фраз. Это далеко не рядовое событие, явно вышедшее за рамки Франции.
Теперь это скорее часть переговорного процесса между участниками анти-германской коалиции. На бой заявлены французы, американцы, британцы…
… и чёрт те кто ещё! До кубка Европы или чего-то подобного, пожалуй, не дотягивает, но чёрт подери, близко! У всех свои интересы, в которых бокс — не обязательная, но важная составляющая, часть психологического давления в переговорах.
А тут я. Неудобный… да чёрт, я практически для всех неудобный! Русский… притом не «хороший» русский и не «плохой», а свой собственный, наособицу! Со своим пониманием жизни и своими интересами, решительно ломающий заботливо выставленные шаблоны.
— Чёрт бы вас побрал,— бормочу себе под нос и цепляю на нос солнечные очки, сбегая по ступенькам.
— Месье Пыжофф… Месье Пыжофф! — надрывается краснолицый потливый коротышка, заступая мне дорогу и дыша в лицо чесночно-луковым перегаром, — Скажите, почему вы испытываете животную, зоологическую ненависть к этому несчастному офицеру…
— … объясните, месье Пыжофф… — требует от меня на английском господин латиноамериканского вида, — или может быть, товарищ Пыжофф?
При этом он размахивает перед моим носом дипломатическим паспортом какой-то банановой республики так, будто это неведомым образом даёт ему какие-то права вторгаться в частную жизнь граждан других государств. Вид у него гневный, решительный, под смуглой кожей перекатываются желваки…
… так и хочется закричать — верю! Верю! Сам Станиславский, наверное, вскочил бы со своего кресла, и обнял и расцеловал. Талант… как есть талант!
Впрочем, латиноамериканец с его актёрством даже не раздражает… Не слишком раздражает. Дипломаты банановых республик замечательно дёшево продаются и всегда готовы поучаствовать в скандале, контрабанде наркотиков и государственном перевороте, притом неважно, в какой именно стране будет этот переворот.
А сейчас всей этой шушеры в Страсбурге столько, что удивительно даже, как я раньше не сталкивался с этими господами.
— … почему вы решили убить офицера, который всего только хотел поговорить с вами?! — заступает дорогу молодой прыщеватый парень, — Общественность требует, чтобы вы объяснились и…
Отодвигаю его плечом и прохожу дальше. Несколько шагов…
—
— Ба, Илья Евгеньевич! — улыбаюсь, останавливаясь и пожимая руку давнему знакомцу, — Рад видеть вас, хотя признаюсь, предпочёл бы иной повод для встречи!
— Да и я, пожалуй, — смеется тот, — Ну как?
— А пройдёмте со мной в отель, — приглашаю его, — не забоитесь?
Смеётся… но не забоялся. Хотя взгляды вокруг… Лучи Смерти, ей Богу!
— Любая война это кровь и грязь… — делаю паузу и отпиваю глоток чая, — уж вам-то не знать!
Илья Евгеньевич, как человек, не раз бывавший на фронте и не боящийся не только лазать по окопам первой линии, но и вскрывать, так сказать, отдельные злоупотребления, кивает.
— А уж война Гражданская… — машу рукой, — Умножьте на десять, и мало будет! Я, ещё в Москве, столько нового узнал о себе из газет и слухов…
— Да уж, — усмехается репортёр, — наслышан!
Он работает на Московские Ведомости, принадлежащие Университету (хотя до недавних пор весьма формально), и лучше других знает, что такое слухи, и как они могут отличаться от действительности. С ним мы пересекались во время приснопамятного дела с Галь Лурье, когда купленная пресса и раскачанное большими деньгами общественное мнение пытались сделать чудовище из жертвы. Небезуспешно…
Позже мне это сильно аукнулось. Как там… «Толи он ложечки украл, толи у него… ложечки нашлись, а осадок остался!» Московский обыватель, взбудораженный и легко поддающийся пропаганде, охотно поверил в пахнущие кровью слухи обо мне, так что негатив, любой степени нелепости, в дальнейшем хорошо ложился на имеющийся фундамент.
Перейдя на французский, чтобы девушки понимали наш разговор, со вкусом обсудили самые нелепые и острые слухи. Потом я рассказывал, как натолкнулся на военных рабочих, об их судьбах и быте, о судах неправедных и главное — о военном командовании, которое закрыло глаза и умыло руки.
Щеглеватов кивает задумчиво, слушает, иногда спорит. Не со всеми моими доводами он согласен и не все принимает. Но Илья Евгеньевич человек либеральных взглядов, и может, как минимум, понять чужие убеждения.
На Валери и Анну косится, но помалкивает… разве что мелькает иногда нотка зависти. Он большой бонвиван и жизнелюб, так что, полагаю, и сам не отказался бы от большой и чистой любви втроём. Впрочем, про него в Москве тоже рассказывали…
— А всё-таки… — качает он головой, — выходить на ринг раненым…
Отмалчиваюсь, пожимая плечами. Правила в этом времени много гибче, и я действую в рамках оных. Это в будущем снимают при рассечении брови, а сейчас… Жёстко сейчас, очень жёстко.
Да и… не хочу объяснять, что такое пиар, а тем более — пиар чёрный. Илья Евгеньевич хоть и союзник, но «в общем», и тем более — не близкий друг, и не имеющий прямого профита в этом деле.