Азовский гамбит

Перунов Антон

– А до него здесь ничего подобного не было?

– Почти. Образование в Москве было уделом немногих высших сановников, включая самого царя. К примеру, Иоганн Шреклих [62] , которого еще почему-то называют Васильевичем, слыл человеком ученым. У него даже была своя библиотека.

– Была?

– Увы, но она исчезла. Хотя и ходят слухи, что книги достались Иоганну Альбрехту. Так что возможно эта ересь о мытье рук и болезнетворных организмов имеет своим источником какой-нибудь древний трактат о Кабале или еще каком колдовстве. Впрочем, я не рекомендовал бы распространяться по этому поводу.

62

Iwan der Schreckliche –

Иван Грозный (нем.)

– Но скажите, – не удержался от вопроса совершенно сбитый с толку Вацек, – а есть ли польза для больных от следования этим правилам.

– Как вам сказать, коллега, – немного смущенно поведал ему старший товарищ. – Как это ни странно, стоило мне начать придерживаться этих требований и доля сепсиса, а вместе с тем и смертей от ран среди пациентов заметно снизилась.

– Так может быть, в них есть смысл? Вот и мэтр Амбруаз Парэ в своей книге «Способы лечения огнестрельных ран…» et cetera [63] писал о том, что прижигание горячим маслом ран недопустимо, и что требуется наложение чистой повязки с разработанным им бальзамом. Я нахожу тут некоторую аналогию…

63

И так далее (лат.)

– Послушайте ка, доктор Попел, – Резко перебил, сделав особое ударение на слове «доктор» коллега, – Этот Парэ выскочка и цирюльник, а вовсе не врач! Его с вашего позволения, «труды», невозможно читать, там нет ни одного латинского термина! Это не наука, коллега, а профанация!

– Э, как скажете… – Предпочел отступить Вацек, видя, как разгорячился его собеседник. – Так все же, что с рекомендациями его величества? Есть от них польза?

– Несомненно, – растянул губы в притворной улыбке лекарь, – ибо, если вы ослушаетесь, вас ждет суровая кара. И если в ваши планы не входит знакомство со здешними палачами, следуйте им неукоснительно! Поверьте, они большие затейники!

Теперь ему первым делом следовало оценить сложность ранений и рассортировать всех пациентов на тех, кому можно и нужно срочно начать лечение и тех, кому Вацлав помочь при всем желании был не в силах. Сложные и тяжелые ранения, сопряженные с большой кровопотерей и бессознательным состоянием для чеха были явно непосильными и потому безжалостно отодвинуты в сторону. Зато те их больных, кто пребывал в сознании и не лишился сил – стали первыми в списке.

Большой удачей стало то, что большинство повреждений были нанесены белым оружием – колотые, рубленые, резанные. Тут навыков и знаний Попела почти хватало, чтобы оказать некоторую помощь. Очищая раны от инородных тел и промывая настоями, он крупными стежками стягивал края, а в случаях, когда между ними было не больше дюйма, то и просто делал утягивающую перевязку, в надежде, что крепкое здоровье молодых казаков и охотников сделает свое дело.

Разобравшись в течение пары часов с такими пациентами, он без перерыва приступил к более тяжелым. Здесь приходилось уже орудовать ланцетом, извлекая пули и наконечники стрел, и лишь затем накладывая швы. Следующими стали больные с переломами и вывихами. А в самом конце, уже под утро, Вацек, находясь почти в полубреду от переутомления, решился на ампутации. Он осознавал, что если не сделать это, у больных скоро начнется гангрена и они неизбежно погибнут. Попел прямо и ясно объяснил суть вопроса тем из тяжелораненых, кто еще пребывал

в сознании, и заручившись их согласием: «Режь, немец, все одно помирать, а так хоть надежда есть!» взялся за пилу и ланцет.

Из четырех проведенных операций две закончились поражением. Сердца людей, не выдержав боли, остановились. Но двое других оказались невероятно живучими, словно кошки с их девятью жизнями. И теперь оставалось лишь молиться и ждать.

Попел не помнил, как он уснул. Вероятно, просто отключился, прислонившись плечом к стене. Очнулся он уже после обеда. Даже не поев, сразу отправился на обход больных, затем принялся делать перевязки, тщательно обнюхивая раны на предмет признаков гангрены. На удивление, все оказалось неплохо. И только завершив работу, он таки добрался до стола и с огромным аппетитом расправился с целым котелком густой мясной каши.

– Умаялся? – участливо спросил он пришедший навестить его Панин.

– Trosku [64]– ответил ему Вацлав, пытаясь привстать.

– Да ты, сиди-сиди, – удержал его полковник. – Слышал, всю ночь напролет трудился не покладая рук?

– Много раненых, – вздохнул чех.

– Буду государю доклад составлять, отпишу о твоем усердии и искусстве. Ну и от всего нашего воинства поклон земной.

– Благодарю, – отозвался Попел, польщенный словами полковника, после чего перешли к обсуждению обороны.

64

чуть-чуть (чеш.)

– Что там на стенах?

– Турки весь день собирают тела убитых и хоронят по своему обычаю. Вырыли большой ров и укладывают всех туда. Приходили к нам, предлагали деньги, чтобы мы позволили им отнести своих мертвецов. Но Родилов сказал, что казаки трупами не торгуют. Дескать, забирайте невозбранно, а мы вам вскорости еще накидаем. Только и успевайте ямы копать! Правда, все снаряжение и оружье наши уже успели прибрать еще с ночи. Теперь добычу дуванят. Тебе, к слову, тоже доля причитается. Все же дрался ты ловко!

В другое время известия от трофеях сильно заинтересовали бы Вацлава, но за прошедшие сутки он так умаялся, что практически не обратил внимания на нежданный прибыток.

– И что же будет дальше? – спросил он.

– Осада. У турок довольно тяжелых стенобитных пушек. Примутся ломать крепость, а как добьются своего, снова пойдут на приступ.

– Что же остается нам? Чем мы им ответим?

– Казаки роют подкопы, будут еще взрывать, делать вылазки и стойко драться на стенах. Такова любая осада, пан Вацлав.

– Да, понимаю. Значит, раненых с каждым днем будет все больше и больше.

– Это ты верно подметил, – кивнул Панин и, как будто вспомнив, протянул чеху его шлем. – Благодарствую, добрый шишак! А за мной останется должок.

Насчет трофеев полковник не обманул. Через несколько часов долю причитавшуюся доктору притащили двое охотников.

– Держи, господин лекарь, – заявил Ванька Кистень, протягивая сверток с нажитым непосильным трудом имуществом новому владельцу.

Среди принесенных вещей оказались турецкий пистоль доброй работы, разумеется, без пороховницы и пулелейки, а также кривая сабля, на этот раз с ножнами и наборным поясом. Судя по всему, все это было снято с какого-то зажиточного турка и завернуто в его же кафтан. В придачу шло несколько монет, бог весть, какого достоинства, и странного вида ожерелье из сердолика с кисточкой на конце. Его он отчего-то сразу решил подарить Нахат, но в ответ наткнулся лишь на яростный взгляд зеленых глаз.