Азимут бегства
Шрифт:
— Стреляй, это очень правильная мысль.
— Заткнись.
— Слушай, ты неважно выглядишь. Какой-то ты серый.
— Заткнись! — Он замахивается прикладом на Амо, который делает нырок и уходит. Удар приходится по многострадальной заднице, которой и так досталось на протяжении последнего часа. В этот момент Амо видит, что ждут его с сорок третьего года или нет, но парню на вид не больше двадцати лет, и что у него не хватает всей левой части головы. Сначала он не заметил этого, но когда привык к полумраку, то рассмотрел, что части черепа выше левого глаза нет, словно ее снесло ветром. Теперь Амо знал, что делать.
— Ты Авраам Бен Самуил Абулафия, — восклицает Амо, падая на колени. — Наконец-то ты явился к нам. Я готов, я готов.
На шее его вздуваются
— Раскрой мне свою тайну, — просит Амо.
Мальчишка снова встает, в руке у него пистолет, ствол слегка дрожит.
— Ты заключил мир с Иисусом Христом, нашим Господом и Спасителем?
— С Иисусом?
— Иисус не заключает мир с япошками! — гремит голос парня. — Где вы устроили Пирл-Харбор?
Ствол ходит ходуном, стариковский глаз горит мрачным огнем.
Где вы устроили Пирл-Харбор, какой странный подбор слов.
Его зовут Шейм Финнеган. Его отец, Патрик Финнеган, живший в южном Орегоне, пил вонючее виски, в гневе поднимал брови и, напившись всегда отсыпался в навозе до восьмого декабря 1941 года, когда, придя в пьяную ярость по поводу катастрофы в Пирл-Харборе, он выгнал коров в поле, поджег хлев, а жену по ошибке забил насмерть почтовым хвостовым вагоном железной модели товарного состава. Шейм, выносивший из огня охотничье ружье двенадцатого калибра, наткнулся на Патрика как раз в тот момент, когда тот наносил последний удар. Шейм ясно увидел, как в солнечном свете сверкнула дуга поезда и последний вагон обрушился матери на лоб, откуда, как из раскрытого красного рта, хлынула горячая струя крови. Все происходило как во сне. Шейм медленно поднял ружье, упер приклад в плечо. Длинный ствол содрогнулся, гром выстрела звонко ударил его по ушам, и мальчишка увидел, как отец рухнул на землю, превратившись в бесформенную кучу. Потом был долгий путь на вербовочный пункт, плавание по Тихому океану, война. Слава Богу, была война. Шейм хотел убивать японцев, убить их столько, насколько хватит его человеческих сил, стать вихрем смерти, ужасом азиатского мира, отомстить за смерть матери и безумие отца.
Амо слышит его голос:
— Ты никогда не сможешь этого понять.
Это вопль души, вопль раненого сознания, гнездящегося в глубинах изуродованного черепа, и выплеснуто с таким чувством, что на глаза Амо наворачиваются слезы. Теперь он понимает и чувствует все. В последнее время такое стало случаться с ним, он понимает тоску других — это еще один канал информации, открывшийся ему, как давно забытый урок истории. Но здесь ему нечего ждать.
Амо поднимается и решает уйти. Он просовывает ноги в смотровую щель, ноги заплетаются, холодный бетон мертвой, хваткой давит ему на живот. Но есть, остается еще время на ясность и сострадание. Он оглядывается, смотрит внутрь, вглядываясь в мерцающий свет. Голос его звучит карикатурно и гротескно, искаженный низким сводом бункера.
— Война кончилась, малыш, возвращайся домой.
Дождь и ветер тоже утихли. Внизу стала видна кромка пляжа. Виден оторванный угол какого-то объявления, частного и пристойного, вырванного из жадных немытых пальцев толпы. Амо счищает грязь с рукавов, смотрит на нечеткие линии вздымающихся волн. Прибой поднимается футов на пятнадцать, на гребнях волн — пара серфингистов. Проскользнули мимо охраны и запрещающих знаков. Здесь явно не место для серфинга. Но что может делать здесь этот парень? Амо не собирается играть роль взятого напрокат полицейского, он не хочет вникать в их дела. Не сейчас, когда все и так трещит по швам, когда у него есть жена и дети, когда приходится ночью съезжать с квартиры, потому что за нее нечем платить из-за мизерной зарплаты, когда приходится справляться еще с одним ребенком, когда надо платить докторам за бедро, тронутое шрапнелью в Корее, — он до сих пор не может как следует ходить, даже так, как его учили в миссии. Он вынужден уступить главенство жене, и как
44
Дни веселья прошли безвозвратно, и если это тот ответ, на который ты рассчитывал, то надо признать, что игра в причины и следствия почти закончена. Три дня проходят как в нечетком дурном сне. Анхель почти все время прикован наручниками к спинке кровати; в неестественно поднятой и вывернутой руке — лед и онемение.
Часами ему меланхолично задают грустные вопросы. Безликие голоса, безгласые лица. Временами тело пронзает острая боль от инъекции, от чего потом кожа покрывается противным и липким лекарственным потом. Анхель чувствует, как отрастает борода, впечатления разорваны и плохо связаны между собой. Часто он пробуждается от света, приходит в себя, продолжая и наяву видеть Исосселеса, который парит над ним в кошмарных медикаментозных видениях. Определенно, он отвечал на вопросы, у него не было выбора, но… он не помнит, что отвечал.
Однажды днем охранник, ссутулившись на стуле, засыпает. Правая рука Анхеля закинута за голову и прикована к изогнутому железному стержню, который играет роль спинки. Плечо мозжит от ставшей привычной пульсирующей боли. Видит Анхель неважно, временами в глазах сплошной туман, охранник, сгорбившись, посапывает в углу комнаты. Тело стало невесомым и бесчувственным, где-то в ступнях начинается судорога, которая, все ускоряясь, пронзает его до самого затылка. Но какое значение имеет боль, если другой случай может и не представиться?
Сколько у него времени? Десять минут, двадцать? Мгновения тишины и мгновения движения. Исосселес может вернуться в любой момент. Испытывая боль в груди, Анхель изо всех сил сдерживает рвущееся из горла дыхание. Самое главное — не шуметь, не выдать себя натужной одышкой. Он начинает передвигать прикованную руку вдоль стержня, перемещая ее на дюйм за один раз, стараясь не скрежетать железом о железо. Охранник ерзает на стуле, но не просыпается. Анхель, делая невероятное усилие, ставит на пол обе ноги. Острая боль огнем прожигает левую икру, кажется, мясо отделяется от костей; потом боль проходит, и он начинает чувствовать плоть в том месте, где до сих пор было тупое онемение.
Кровать не привинчена к полу, собственно, это старая армейская походная кровать весом не больше тридцати — сорока фунтов. Он обнимает пальцами железную раму и крепко ее ухватывает. Острые края впиваются в кожу. Анхель глубже просовывает пальцы между рамой и завитками панцирной сетки, дотягивается указательным пальцем до мизинца. Потом следует бросок, правая нога летит вперед, целя в подбородок охранника. Слышен щелчок вывихнутой челюсти и короткий шум, гулкий звук удара головы о каменную стенку. Человек падает со стула, превращаясь в кучу тряпья, на полу небольшая лужица крови. В кровавом плевке выбитый зуб. Немного крови и на босой ступне, видимо, пальцами он попал охраннику в рот. Охранник на долгую секунду открывает глаза, откатывается — точнее, пытается откатиться, — в сторону, снова смотрит на Анхеля, потом закрывает глаза и замирает.
Ключ от наручников пристегнут к поясу охранника. Анхель едва не вывихивает кисть из сустава, когда кровать от торопливого движения едва не переворачивается на бок. Анхель останавливается, переводит дух и возобновляет попытку — уже неторопливо и основательно.
Пока охранник не пришел в себя, Анхель извлекает из его кобуры пистолет. Тяжелый холодный металл о чем-то напоминает ему, но в голове Анхеля туман, он не может ничего вспомнить и не может ясно мыслить, он знает одно — надо поскорее убраться отсюда. Какое счастье, что в этом заброшенном складском помещении сейчас никого нет. Он не хочет никого убивать и думает только о бегстве. На улице льет дождь. С него сняли всю одежду, а в одном белье он далеко не уйдет. Это «серый» район Сан-Франциско, вымокший и одинокий Анхель пробирается между кучами какого-то хлама, спотыкаясь в темноте пространства между Потреро-Хилл и Бэй-Вью. Это место не обозначено на картах туристических проспектов, оно скрыто от посторонних глаз холмами и узкими дорожками, по которым не ходят слабонервные.