Азиаты
Шрифт:
Обычно часом позже приезжала императрица. Увлёкшись лошадьми с первых дней своего царствования, она сначала любовалась, как лихо проезжает то на одном, то на другом скакуне её фаворит. Но постепенно научилась и сама езде. Теперь поутру императрица а обер-камергером совершали конные прогулки вместе, выезжая в окрестности Санкт-Петербурга. Иногда, отправив впереди себя кареты, они верхом пускались в Петергоф. Проехав полпути в седле, догоняли повозочный кортеж, пересаживались в императорскую карету и не открывали её дверцу до самого Петергофа.
Увеселительные прогулки сменялись «генеральными собраниями», где все речи сводились к положению на русско-турецких позициях. Армия генерал-фельдмаршала Миниха, пользуясь уходом
Между тем дом Волынского на Мойке рос не по дням, а по часам. Шла уже внутренняя отделка комнат, когда в жизни Артемия Петровича произошла ещё одна перемена. Умер его начальник Карл Левенвольде. Всё было готово к тому, что место его займёт Волынский, но на пути встал любимец Бирона, балагур, острослов и бесподобный устроитель причудливых балов князь Александр Борисович Куракин. Обер-камергер представил его императрице как непревзойдённого знатока лошадей, чем оскорбил честолюбивого Волынского Князь стал «задирать» голову и при первом подходящем случае пускал какую-нибудь сплетню, порочащую Волынского. Артемий Петрович не раз, когда никого не было рядом, подносил к носу Куракина увесистый кулак и произносил с угрозой: «Прибью и пикнуть не успеешь!» Вражда между ними обострилась, у того и другого появились свои сторонники. Бирон посмеивался над русскими простаками, нарочно стравливая их между собой, но при случае более лестно всё же отзывался о Волынском:
— В России все дураки. Но из всех дураков самый умный — Волынский.
«Умный дурак», оставив место помощника шталмейстера, стал обер-егермейстером и вскоре был произведён в действительные генералы. С новым назначением
Волынского императрица неожиданно сменила своё увлечение лошадьми на стрельбу из ружья и охоту. Теперь у неё во дворце в каждом углу стояли заряженные ружья и были открыты окна. Проходя по анфиладе комнат и заслышав вдруг карканье вороны или крик сороки, Анна Иоановна находила глазами птицу, вскидывала ружьё и сбивала её. Волынскому приказано было в Петергофе и других окрестных городах Санкт-Петербурга выстроить зверинцы, наполнить их всякого рода туземными и чужеземными зверями и птицами. Указ императрицы гласил, чтобы все верноподданные присылали в зверинцы пойманную дичь. Всем же было стрелять запрещено. Волынский находился всегда рядом и умело разжигал в ней страсти «Дианы-охотницы». Высокая, полная, рябоватая, в мужском егерском костюме, с горящим взглядом, Анна Иоановна больше всего походила на командующего гвардейскими полками, её все слушались, трепетали перед ней, видя, с какой лёгкостью справляется она даже с самым свирепым зверем.
В охоте на вепря — огромного кабана с мощными клыками, привезённого из речных дебрей, Волынский, хоть и надеялся на хватку императрицы, всё же поставил за её спиной опытных егерей. Бирон отказался видеть Анну Иоановну в «мужицкой» роли и на охоту не поехал. Императрица, засев в засаде с крупнокалиберным ружьём, отогнала от себя егерей, решив схватиться с вепрем один на один. Загонщики-егеря погнали на неё зверя. Кабан мчался по просеке и был уже совсем близко, когда императрица выстрелила в него из одного ружья, затем схватила другое и выпалила в зверя почти в упор. Вепрь пронёсся всего в сажени от неё, свалил на пути лошадь вместе с егерем, стоявшим позади императрицы и охранявшим её. Зверя, смертельно раненного двумя крупными зарядами, добили, и свита Анны Иоановны трижды прокричала ей «виват!» Однако сама императрица была
Из Петергофа императрица возвратилась заметно ожившая и помолодевшая. Бирону доносили о каждом её шаге, слове и вздохе, и он сдержанно, но недовольно сказал ей:
— Душа моя, ты подвергла себя страшному испытанию, выйдя один на один с клыкастой смертью. Я благодарю судьбу, что она оберегла тебя от погибели. Но обер-егермейстеру надо бы вынести порицание, чтобы впредь не обязывал ваше величество заниматься не женскими делами!
— Чем мне заниматься и с кем, это моё дело, — неожиданно дерзко отозвалась императрица.
— Ты возвращалась вместе с ним в твоей карете? — Бирон опустил глаза, изображая обиду.
— Представь себе, душа моя. Нам вдвоём было довольно весело, но я не хочу перед тобой в чем-нибудь оправдываться… Ведь я сама не требую от тебя никаких оправданий, хотя следовало бы тебе больше помнить о государыне.
— Хорошо, душа моя, я учту твои замечания и впредь буду ездить с тобой на любую охоту, но без Волынского.
— Ах, боже мой, ты, оказывается, ревнуешь меня! — Анна Иоановна неестественно засмеялась. — Не надо этого делать, душа моя, двор привык считать тебя только обер-камергером…
Следующая охота была на оленя. Императрица пригласила Бирона, но был с ней и Волынский. Откровенные ухаживания Артемия Петровича и злые взгляды, которыми Бирон вознаграждал своего соперника, веселили императрицу. Охота была больше похожа на расстрел. Оленя егеря выгнали на поляну, и Анна Иоановна двумя выстрелами убила его. Снова звучали торжествующие крики «виват!» и счастливая улыбка осветила рябое вспотевшее лицо императрицы. Бирон, видя её такой, морщился и вздыхал, по вслух сказал:
— Поражаюсь, сколь быстро обер-егермейстер научил тебя, душа моя, столь меткой стрельбе. Он достоин за это самой высокой награды.
— Я вознагражу его, — пообещала Анна Иоановна. — А тебе подарю царственные рога убитого оленя…
Бирон холодно засмеялся и умолк. Волынский, стоявший рядом и слышавший весь разговор, с радостью и опаской подумал: «Игра обретает жёсткий характер, по игра стоит этого… Надо погасить любовь императрицы к Бирону, тогда распадётся и вся бироновщина!»
Личность Волынского в глазах императрицы возросла настолько, что она перестала совершенно считаться с князем Куракиным, негласно перепоручив его шталмейстерские заботы Артемию Петровичу. Напрасно Бирон напоминал ей, что князь Куракин вовсе отошёл от дел, только тем и занимаясь, что устраивает музыку при треске ракет, бураков и лусткукелей да готовит изысканные блюда.
— Вот и пусть занимается суетой сует, — отвечала Анна Иоановна, — он нашёл своё истинное занятие, к тому же не мешает мне своими глупыми советами. Терпеть не могу балаболок, а он болтлив не меньше языкастой мамаши. К тому же сплетник, каких свет доселе не видывал. Уволь меня от него, душа моя. Хоть ты и возвёл Куракина в знатока лошадей, но он способен лишь седлать коней да крутить им хвосты, а меня интересует конное дело с другой стороны…
Императрица вскоре отдала в полное распоряжение Волынского государственные конные заводы и сама продиктовала инструкцию: