Азиат
Шрифт:
Герасим Михайлович, обрадованный доверием, с готовностью отозвался:
— Постараюсь выполнить ваше поручение, Надежда Константиновна.
— Это поручение Владимира Ильича, — поправила его Крупская. — Кажется, в сентябре состоится суд над златоустовскими рабочими. Пожалуйста, напишите из зала суда. Постарайтесь проникнуть туда, а если не удастся, сделайте это через надежного человека.
— Обещаю, Надежда Константиновна.
Крупская доверчиво заглянула в глаза Герасима Михайловича.
— Ни пуха, ни пера вам, Азиат, — и коснулась его руки.
Они
— Русской социал-демократии приходится пережить последний трудный переход к партийности от кружковщины, — развивал свою мысль Владимир Ильич, — к сознанию революционного долга… к дисциплине. Мы все еще доживем до социалистической революции, неправда, доживем! — бодро закончил он, привстал со стула, ухватил пальцами проймы жилета.
— «Ради бога, осторожность, осторожность, господа!» — повторил слова Некрасова Ленин, потер высокий лоб, и добрая улыбка отразилась на его лице.
Все встали, готовясь покинуть комнату. Мягко прозвучал голос Владимира Ильича:
— Присядемте перед дорогой по старому русскому обычаю.
Присели, помолчали. Первым поднялся Ленин.
— Большой удачи вам, друзья и товарищи! В добрый путь!
Владимир Ильич крепко пожал руки делегатам. Он проводил их до калитки. И задумчиво смотрел вслед, пока они не скрылись в вечерней мгле Лондона.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Хаустов навестил Мишеневу. Анюта сидела у окна и читала, рядом в кроватке-качалке спала дочурка.
— Ну и жарища-а! — здороваясь, заговорил он с порога.
Анюта предостерегающе подняла руку.
— Живете-то как? — спросил он шепотом.
— На сердце тревожно, Валентин Иванович. Весточки нет?
— Вестей нет. Да и ждать нечего. Сам скорее вернется.
— И то правда, — сказала Анюта, — Кваску не выпьете?
— С удовольствием. Духотища страшенная. Видать, к дождю.
Пока Анюта ходила на кухоньку за квасом, Хаустов посмотрел на полочку с книгами, взял оставленную на столе и стал читать.
Вернулась Анюта. Наливая в кружку квас, спросила:
— Любите Некрасова?
Хаустов замялся, хотел сказать, что стихи — праздное женское чтение, но Анюта предупредила его, продекламировала:
Знаю: на месте сетей крепостных Люди придумали много иных. Так!.. но распутать их легче народу. Муза! с надеждой приветствуй свободу!Хаустов задумался.
— Нас с Якутовым приучала к книгам Надежда Константиновна Крупская. — Он улыбнулся, выпил квасу, поставил кружку на стол. — Однажды выпросили у нее Маркса. Читаем, значит, а понять не можем. Не по зубам нашим. А книжку-то возвращать надо. Якутов тревожится, как сказать Надежде Константиновне? Стыдновато вроде сознаться. Понес он книгу и на всякие уловки-увертки пустился. Потом рассказывал: аж пот прошиб, лицо вспарилось. Смеялись
Помолчав, Хаустов откровенно признался:
— Стихи-то, Анна Алексеевна, тоже понимать надо.
На щеках Анюты обозначились ямочки, она добродушно рассмеялась:
— Некрасовский стих весь на ладони.
— Это уж для кого как. Для другого, быть может, в кулаке зажат, — он снова потянулся к кувшину и заботливо спросил у Мишеневой: — Ну, помощь требуется? Говори, не стесняйся.
— Спасибо, Валентин Иванович. Пока ничего не нужно.
Они сидели и беседовали о своих товарищах по работе. Валентин Иванович вспомнил первую встречу с Владимиром Ильичей.
— Видел его, когда в Уфу приезжал. Но только я тогда совсем несмышленым был. Слушал, что говорит, а много не понимал. Собрались тогда у ссыльного Крохмаля. Он потом уехал… Якутов посмелее был, спросил: «А кто он — этот приезжий?» — «Автор книги «Развитие капитализма в России», — важно ответил Крохмаль. Мы с Якутовым переглянулись: такой книги не читали…
— И Крупская была? — поинтересовалась Анюта.
— Да, и она была. Учителка и учителка. Такая остроглазая, во всех всматривалась, все примечала. Потом-то я узнал. Это Надежда Константиновна, жена Владимира Ильича.
Хаустов кашлянул, добавил:
— А когда пошла беседа, Ульянов спросил: «Не страшно будет бороться?» Якутов сказал: «Нам с Натальей, женой-то, никакая ссылка не страшна, нигде не пропадем. Руки везде прокормят». А Ульянов говорит: «Руки-то прокормят, но важно, очень важно о главной цели помнить, понимать ее… Ведь новую жизнь надлежит строить!»
Хаустов рассказывал, с каким интересом слушают его, когда читает своим кружковцам «Искру». А теперь газета давно не поступала, и рабочие все просят прочитать им что-нибудь, пользительное и нужное.
Слушая Хаустова, Анюта разволновалась. После отъезда Герасима она все чаще и чаще задумывалась над этими же вопросами.
— Да, Валентин Иванович, — чистосердечно сказала она. — За хорошую жизнь и свободу надо бороться каждый день, каждый час, и мне невыносимо сидеть дома…
Лицо ее раскраснелось.
Хаустов не знал, как лучше поступить. Им очень нужен человек, чтоб послать за литературой в Саратов. Валентин Иванович выразительно провел рукой ниже подбородка.
— Во-о как нужна нелегалка-то! — вырвалось у него.
— Я съезжу, — сказала Анюта. — Я была в Саратове с Герасимом, знаю город. Есть знакомые…
— Нет, нет! — запротестовал Хаустов.
— Я съезжу, — повторила она, — будто по делам фельдшерской школы. Я ведь слушательница курсов…
Где-то над рекой загремел гром. Вдоль улицы пронеслись хвосты бурой пыли.
Проснулась дочурка. Анюта подбежала к кроватке, взяла Галочку на руки, прижала к себе.
— Тебе нельзя, Анна Алексеевна. У тебя малышка, — покачал головой Хаустов.
— С Галочкой я и поеду. Меньше подозрений.