Азенкур
Шрифт:
— Господи, помоги! — вздохнул сэр Уильям.
— Делай, как я говорю, Уильям, — спокойно сказал сэр Джон. — Подпусти их ближе, отступи — и бей. Свалишь одного — создашь преграду другому. Понял?
Сэр Уильям кивнул. Французы подошли уже настолько, что оба войска могли распознать противника по гербовым цветам. Правда, французские налатники густо покрывала грязь, и чуть ли не из каждого торчало самое малое по паре стрел.
— А потом убивай второго, — продолжал сэр Джон. — И не мечом, меч тут бесполезен. Лупи выродков алебардой: оглушай, ломай ноги, руби череп.
— Копьем, наверное, лучше, — задумчиво проговорил сэр Уильям.
— Тогда бей в забрало. Самое слабое место в доспехах. Пусть помучаются.
Французам оставалось всего полсотни шагов. С флангов в приближающегося врага еще летели редкие стрелы. Лучники, стоявшие между отрядами в центре войска, готовились уйти и освободить место латникам. Сдвинув ряды, те образуют единую укрепленную линию защиты. Пока же последние стрелы еще разили французов. Один, со стрелой в животе, упал на колени и откинул забрало, извергая рвоту пополам с кровью, и тут же упал в грязь, под ноги шедших следом.
— Мы стоим в три шеренги, — продолжал сэр Джон. — А у французов строй — двадцать рядов. Задние будут напирать на передних, толкая их на наши копья. — Он неожиданно улыбнулся: — И кроме того, Уильям, у нас давно вышло все вино, поэтому мы трезвые. А у них наверняка пол-армии навеселе. Так что Бог за нас.
— Ты в это веришь?
— Верю ли? — рассмеялся сэр Джон. — Да я это знаю! А теперь всем приготовиться!
Шум нарастал, со стороны французов неслись боевые кличи. Слева от сэра Джона враги плотной толпой подступали к королевскому знамени, вознеся над строем зловещую алую орифламму. Сэр Джон перевел глаза на центр, где французы, нацелившись на удар, разразились кличем, ускорили шаг и пустились чуть ли не бегом, в погоне за победой выставив вперед копья.
— Сен-Дени! Монжуа! Монжуа! — неслись крики.
Англичане встречали врага улюлюканьем, как охотники, загнавшие зверя.
— Пора! — взревел сэр Джон. — Пора!
Сэр Мартин толкнул Мелисанду в грудь, опрокинув ее под росшие на берегу деревья.
— Вот и славно, — осклабился священник. — Так и лежи, будь умницей. Не вздумай! — При ее попытке отползти он угрожающе поднял руку, и Мелисанда замерла.
Сэр Мартин ухмыльнулся и полез в кошель на поясе.
— У меня с собой нож. Где-то тут был. Такой хороший ножик… Ага, вот! — Он показал ей короткий клинок. — Приставь нож себе к горлу, говорит Писание, если жаден ты. А я жаден, жаден, да только не хочу резать тебе горло, детка. Ну зачем тебе валяться в крови, это так неприятно! Поэтому будь умницей и лежи тихо, скоро все кончится. — Он хохотнул и опустился на колени, обняв ногами ее тело. — И все-таки надо тебя раздеть. Нагота священна, детка. В наготе истина, сказал наш Господь и Спаситель.
Выдуманная когда-то цитата по-прежнему звучала ему отголоском евангельской истины. Сэр Мартин, ухмыльнувшись, опустил левую руку на грудь вскрикнувшей Мелисанды, в его глубоко посаженных глазах мелькнуло безумие. Девушка не смела
— А кто отлучит нас от любви Божией? — по-прежнему ухмыляясь, хрипло вопросил сэр Мартин и левой рукой сжал ворот Мелисанды. — Это вопрос из Священного Писания, детка: кто отлучит нас от любви Божией? Кто отлучит меня от тебя, а? Ни скорбь, говорит Господь, ни теснота, ни гонение, ни голод… Ты меня слушаешь?
Мелисанда кивнула. Подтянув мешок еще на дюйм, она нащупала отверстие.
— Слова самого Господа, — не умолкал священник, на сей раз полагаясь на подлинный текст Писания, — донесенные до нас блаженным апостолом Павлом. Ни опасность, ни меч не отторгнут нас от любви Божией, говорит апостол, ни нагота!
Он резанул ткань коротким ножом и, на миг оскалившись, разорвал платье до пояса.
— Боже правый, — благоговейно протянул сэр Мартин, не сводя глаз с обнажившейся груди Мелисанды. — Нагота не оградит тебя от любви Божией, детка, так обещает Писание. Радуйся, что я с тобой, детка, ликуй!
Он убрал ногу и теперь стоял на коленях рядом с Мелисандой. Рванув льняную ткань донизу, священник упоенно воззрился на белоснежную кожу под платьем. Мелисанда, запустив правую руку в мешок, не двигалась.
— Мы пребывали в наготе, крошка, пока женщина не принесла грех в мир, и теперь будет только справедливо наказать женщину за тот первый грех. Правильно?
Порыв ветра донес до них шум и крики с плато, и священник метнул взгляд в сторону поля. Мелисанда сунула руку глубже в мешок, пытаясь нащупать короткую стрелу, но сэр Мартин тут же повернулся, и девушка застыла недвижно.
— У них там свои игры, пусть дерутся, они это любят. Все равно победят французы — их ведь тысячи! Твой Ник сдохнет, детка. Сдохнет на французском мече. Потому что ты тоже из французов. Славная французская красотка. Жаль только, Ник и не узнает, что я покарал тебя за грехи. Женщина принесла в мир грех, женщину надо наказывать. Нику, конечно, хорошо бы перед смертью знать, что я тебя наказал, но что поделаешь, не выйдет, так уж судил милостивый Господь. Мой Томас, должно быть, тоже умрет — жаль, он малый что надо, но у меня полно других сыновей. Может, ты мне родишь еще одного? — От этой мысли он расплылся в ухмылке и принялся подбирать рясу. — Я-то не умру. Французы не убьют священника, они ведь не хотят отправиться в ад. А если ты будешь сговорчивой, детка, ты тоже не умрешь. Я оставлю тебе жизнь, и ты родишь мне сына. Может, назвать его Томасом? Точно! Раздвинь-ка ноги!
Мелисанда не пошевелилась, но священник пнул ее колени раз, другой — и втиснул между бедрами ногу в сапоге.
— Наш Генри притащил сюда войско и всунул его в дьяволов горшок с дерьмом, — продолжал сэр Мартин. — Теперь им осталось только сдохнуть. Все умрут, все, уцелеем лишь мы с тобой, детка, лишь мы с тобой, так что будь со мной полюбезнее. — Он задрал рясу выше пояса и ухмыльнулся Мелисанде. — Хорош, да? Прими его получше, детка.
Он втиснул колени между ее ног.