Азенкур
Шрифт:
Ник опустился на колени перед отцом Кристофером, поверх рясы облаченным в успевшую заляпаться ризу, расшитую белыми голубями, зелеными крестами и корнуолловскими червлеными львами.
— Я согрешил, святой отец. — И Хук признался в том, о чем никогда прежде не говорил на исповеди: в том, что убил Роберта Перрила и намерен убить Томаса Перрила и сэра Мартина. Слова давались с трудом, но Ника подстегивала мысль — почти уверенность, — что нынешнего дня ему не пережить.
Руки священника, наложенные на голову Хука, дрогнули.
—
— Перрилы убили моего деда, моего отца и брата.
— А теперь одного из них убил ты сам, — сурово проговорил отец Кристофер. — Ник, это надо прекратить.
— Я их ненавижу, святой отец.
— Тебе предстоит битва. Поэтому ступай отыщи своих врагов, попроси у них прощения и примирись. — Хук не ответил, и священник продолжил: — Другие сегодня так и делают — идут примиряться с врагами. Ступай и ты.
— Я обещал, что не убью его во время сражения.
— Этого мало, Ник. Неужели ты хочешь предстать пред судом Божьим с ненавистью в сердце?
— Я не могу с ними примириться. Они убили Майкла.
— Христос прощал Своих врагов, мы должны следовать Его примеру.
— Я не Христос, святой отец. Я Ник Хук.
— И Господь тебя любит, — вздохнул отец Кристофер и осенил крестом голову Ника. — Тебе нельзя убивать этих двоих. Таково Божье повеление. Понятно? На битву можно идти, только истребив ненависть в сердце. Тогда Господь будет к тебе милостив. Обещай мне не замышлять убийств, Ник.
Решение далось не без внутренней борьбы. Помолчав, Хук отрывисто кивнул.
— Я не стану их убивать, святой отец, — нехотя проговорил он.
— Ни сегодня, ни завтра, никогда. Обещаешь?
Вновь повисла пауза. Хук вспомнил долгие годы вражды и въевшуюся в разум ненависть, вспомнил свое отвращение к сэру Мартину и Тому Перрилу… Потом подумал о сегодняшней битве — и понял, что, не дав клятвы, требуемой отцом Кристофером, он никогда не попадет в рай. Он коротко кивнул:
— Обещаю.
Отец Кристофер сжал его голову ладонями.
— Вот тебе епитимья, Николас Хук: покажи себя метким лучником в нынешней битве. Во имя Бога и короля. Te absolvo [30] . Прощаются твои грехи. Теперь взгляни на меня.
Хук поднял глаза. Дождь окончательно стих. Священник, достав уголек, что-то написал на лбу Ника.
— Вот и хорошо, — сказал он, закончив.
— Что это, святой отец?
Отец Кристофер улыбнулся.
30
Отпускаю грехи твои (лат.).
— Я написал на твоем лбу «IHC Nazar» [31] . Кое-кто верит, что это спасает от напрасной смерти.
— Что это значит, святой отец?
— Это имя Христа — Назарянин.
— Напишите его и на лбу Мелисанды.
— Конечно, Хук, обязательно.
Хук приобщился Святых Даров и затем, как делали другие по примеру короля, положил на язык щепотку влажной земли и проглотил ее вместе с облаткой — в знак покорности смерти, в знак того, что принимает землю с той же готовностью, с какой земля приняла бы его самого.
31
Иисус Назарянин (лат. сокр.).
— Надеюсь, мы еще увидимся, святой отец, — сказал Хук, надевая шлем поверх кольчужного капюшона.
— Я молюсь о том же, — откликнулся священник.
— Дерьмоголовым придуркам пора нападать, — пробурчал Уилл из Дейла, когда Хук вернулся к своим.
Однако строй французов, заполнивший всю ширину плато от леса до леса, стоял недвижно и не выказывал ни малейшего намерения наступать. Враг ждал.
Английские герольды в великолепных налатниках, не выпуская из рук белых жезлов, доскакали до середины поля, где их встретили герольды Франции и Бургундии, и вся группа отъехала к кромке леса, остановившись у полуразваленного сарая с заросшей мхом крышей. Оттуда они вместе будут наблюдать за боем, а в конце объявят победителя.
— Скорей бы уже, выродки вонючие! — рявкнул кто-то из строя.
Враг не двигался. Трубы взвизгивали по-прежнему, но войско в стальных доспехах и не думало выступать: французы ждали. Кони в ярких попонах, которых выгуливали перед строем, заслоняли собой арбалетчиков, зато в центре ряда, куда угодил случайный солнечный луч, Хук разглядел орифламму — алое зубчатое знамя. Значит, пленников не будет. Значит, убивать будут всех.
— Эвелголд! Хук! Мэгот! Канделер! — Сэр Джон Корнуолл встал перед строем лучников. — Ко мне! Все четверо!
Хук вместе с сентенаром и остальными винтенарами вышел вперед. Ступать по глубокой пашне было мучительно: глинистая почва, превратившаяся в тягучую рыжую глину, немилосердно липла к подошвам. Сэру Джону, облаченному в полные латные доспехи — шестьдесят фунтов стали, — приходилось и вовсе отшатываться в сторону при каждом шаге, чтобы вытащить из липкой грязи ногу в тяжелом стальном башмаке. Отойдя от строя шагов на сорок, командующий остановился.
— Не упускайте случая увидеть свой отряд со стороны, как его видит враг. Поглядите.
Хук обернулся. Перед ним стояла английская армия — покрытая грязью, заросшая ржавчиной, промокшая и измученная. Центр войска составляли три отряда, каждый в три сотни латников; средним командовал король, дальним правым — лорд Камойс, левым — герцог Йоркский. Между тремя отрядами стояли лишь две небольшие группы стрелков, зато фланги состояли сплошь из лучников. Эти два фланговых отряда, вкопавшие в землю колья, располагались под углом к центральной части войска — чтобы пущенные ими стрелы летели с боков к центру.