Азеф
Шрифт:
Прохожие редко нанимали "Мальчика", уж очень плох голенястый мерин. Разве кто, чересчур заторопясь, крикнет:
– Извозчик, свободен?
Услышит в ответ глухой голос не оборачивающегося извозчика.
– Занят.
6
В пестро-крашеной будке стоит часовой. Отъезжают, подъезжают к дворцу сани, кареты. Выходят люди из подъезда в черных шинелях на красных подкладках, в серых николаевках, разлетающихся по ветру. Но кареты великого князя Сергея нет.
А какой мороз закрутил в Москве на Тверской площади! От мороза резво едут кони. Переминается медленно "Мальчик". Не греет рваное рядно. Хлопает
красном кушаке, с подложенным задом, осадив валкую рысь, становится на площади. И "Мальчик" трогает, с трудом разминая на морозе сведенные ноги.
7
Первый раз вымахнула карета великого князя ночью. Увидал ее Иван Каляев. Какие рысаки! Как процокали по обледенелым торцам, словно кто-то проиграл по белым клавишам. Ацетиленовые фонари кареты ослепили. Вихрем, как смерч, пронеслась карета с темным эскортом казаков. Но долго еще дымились ацетиленовые глаза кареты великого князя Сергея.
"Стало быть верно сказал сторож Ивана Великого, не за Николаевским и Нескучным, а за дворцом на Тверской надо вести наблюдение". Каляев тронул с площади.
8
Савинкову скучно от одиночества и от чего-то еще. Что это такое? "Ерунда с музыкой", - определяет Савинков. В номерах "Княжьего двора" ходят неповоротливые мамаши из провинции за руку с детьми. Детей водят в Грановитую палату, к царь-пушке, царь-колоколу. Опиваются в "Княжьем дворе" чаем стриженые в кружалы костромские купцы. Сосут чай с блюдечка. И кажется Савинкову, всё это российской сонью и дурью, а царь-пушка грандиозным росчерком этой же вот самой российской дури.
Но и Джемс Галлей иногда гуляет по Кремлю. Думает: не встретит ли случайно карету великого князя Сергея? Хотя до сих пор не встречал. И пройдясь по Москве, купив новую книжку стихов у Сытина, Джемс Галлей возвращался в "Княжий двор", дожидаться вечера.
Трудно ждать вечер. Джемс Галлей от скуки читает "Апокалипсис", и всё думает о князе Сергее: - "Если б убил его рабочий, поротый мужик, иль битый солдат, всё было б в порядке. Но убью его я - дворянин, интеллигент. Почему же именно я? Собственно у меня к нему нет ведь даже ненависти. Но смерти его я хочу. Я связан с революцией. Правда, связь холодна, может быть в том и неувязка, что не горю, как Егор, Янек, а убиваю спокойно, может от скуки, а может и нет".
9
Трактир Бакастова у Сухаревой Башни был похож на "Отдых друзей" на Сенной. Это был извозчичий трактир, хороший тем, что были в нем грязные "отдельные кабинеты", в которые можно было проходить со двора. Богатый барин в бобровой шубе с палкой с серебряным набалдашником мог свободно сидеть тут с поддевочным русским человеком.
– Видел! Ночью, понимаешь, видел, вырвалась из ворот, совсем близко, с ацетиленовыми фонарями, таких фонарей ни у кого в Москве нет...
– А охрана?
На столе - закуска, водка, несколько бутылок пива, про запас, чтоб не беспокоить полового.
– С казаками проехал, к Кремлю.
– Стало быть сторож с колокольни прав?
– Ну да. Я волновался, чорт знает как.
– Стало быть убьем.
Савинков налил рюмку, выпил, закусил вывертывающимся из-под вилки крепким огурцом.
– Янек, после убийства я узнал что-то, чего до убийства не знал. Всё
– Ты говоришь о грехе?
– Ни-ни, как раз обратное. Раньше, когда я никого еще не убивал, чувствовал, что убить грех, было такое ощущенье. А теперь вот именно этого ощущенья-то и нет, сплыло.
Савинков налил пузырчатую рюмку.
– Понимаешь, как-то внезапно вышло всё по Верлену: "Je perds la memoire du mal et du bien". Мне как-то Гоц говорил, что его внутренней жизнью правит категорический императив Канта, а вот мой категорический императив - воля Б. О. И всё. И ничего больше. Я сказал Гоцу, а он, - это, говорит, моральное язычество. Перед тем как кокнуть старичка - улыбнулся Савинков, - вот перед этим была какая-то вера в наше дело, в террор, в революцию, а после... Савинков развел руками, - не пойму, стерлось, понимаешь, вот самая эта тончайшая грань стерлась, перестал понимать, почему для революции убивать хорошо, а для контрреволюции, скажем дурно? Больше того - для партии убить надо, а для себя почему-то никак нельзя?
– Савинков захохотал с хрипотцой голосом размоченным водкой, сводя на Каляеве узкие горячие глаза.
Каляев сидел, подавшись телом к Савинкову. На бледноватом, нежном лице был даже как бы испуг.
– Не понимаю, - проговорил он.
– Ты говоришь: убить надо, не надо. Да, дорогой Борис, убить никогда не бывает надо; ведь мы убиваем только лишь для того, чтобы в будущем жить культурно, жить именно без этого проклятого террора. Убить никогда не бывает "надо", только когда за убийством большая любовь, великая любовь к человечеству, к правде, к справедливости, к социализму, к свободе, к человеку как брату, только тогда можно убить, и мы, выходя на террор, не только ведь убиваем "их", мы убиваем себя, "свою душу" отдаем на алтарь идеи.
Савинков засмеялся.
– Ну, вот, стало быть я ее уже отдал.
– Не смейся, - взволнованно проговорил Каляев, - это больно.
– Прости, Янек, дай скажу, ты дитя, ты ребенок, и это вот твое принесение жертвы, как у Егора, как у Доры, по моему просто ваше биологическое, так сказать, назначение. Понимаешь? Мне например начинает казаться, что все эти слова о правдах-справедливостях, идеях-идеалах, о социализме и прочих фаланстерах, всё это - у вас, лучших боевиков, прикрывает исступленную жажду жертвы, как таковой. Ну, если б вот у нас, например, сейчас было не самодержавие, а социализм и рай на земле, то ты всё равно бы нашел какую-нибудь идею и принес бы себя ей в жертву.
– Неверно!
– страстно перебил Каляев.
– Да, да, - говорил Савинков, - смотрю на тебя, люблю тебя, Янек, но кажется, что другой жизни, другого дела, чем "отдать жизнь" у тебя нет, даже быть не может. Аккуратно получать жалованье ты не можешь не только теперь, но даже и при наступлении социализма. Ты и там принесешь жертву, но какую-нибудь другую, такая уж твоя биология, рожден жертвенником, вот что я чувствую, Янек. Ты говоришь, народ, социализм, хорошо, ну а что же это за народ? Ведь это же, милый мой, чистый миф! Ведь вот этого лакея, который нам подавал, ты не любишь? А кого же ты любишь? Ты жертву свою любишь, свою сумасшедшую идею, из-за нее и убиваешь Плеве.