Аз Бога Ведаю!
Шрифт:
– О, всемогущий! Дозволь положить к твоим ногам головы!
– Головы? – недоумевая, спросил каган. – Чьи головы?
Прощенная молитва выветрила память…
– По воле твоей, о, богоподобный, я обезглавил тех, кто посмел вчерашним вечером напасть на твой караван!
Каган вспомнил и застонал от раздражения и обиды.
– Зачем ты сделал это, безумец? Неужели не узрел воли божьей? То были не разбойные варяги – ангелы небесные, пришедшие наказать меня!
– Я исполнил твою волю! – вскричал испуганный каган-бек.
– Что теперь ждет нас? – загоревал богоносный. – Если господь потребует жертву за посланников своих, я пожертвую тобой! Своею рукой заколю, как агнца!
Приобщенный Шад вдруг разодрал обоженную,
– Прости и помилуй, о превеликий и великодушный! Солгал! Видит бог – солгал! Схитрил! Но это промысел господний! Я обезглавил первых встречных в степи, а разбойные варяги ровно сквозь землю провалились!
– Слава богу! – облегченно воскликнул богоносный. – Истинно: ложь твоя во спасение!.. Не отыскал ли моих жен?
– Да, мудрейший! Отыскал и привел! – радостно сообщил Приобщенный Шад. – Они возле твоего шатра!
– Где же ты нашел их? Или тоже схватил первых встречных женщин и привел мне под видом жен?
– Нет, всеведающий, это твои истинные жены! Я обнаружил их в степи. Разбойники бросили их…
– Надругались?
– Сказать не смею, – потупился каган-бек. – Но если ты сказал: “Не разбойные варяги – ангелы небесные”, то следует ли считать надруганием то, что они совершили с твоими женами?
– Ты помудрел, Шад, – польстил богоподобный. – Показывай этих женщин! Я же посмотрю: опоганены они варягами или освещены ангелами.
Возле шатра, распластавшись на земле в ожидании воли господина своего, лежали, четыре совсем еще юных жены. Изорванные одежды едва прикрывали их тела, ни у одной не было на голове покрова, а босые ноги были в пыли и порезах о жесткую степную траву. Они не смели поднять лиц к своему мужу, дышали в белесую соленую землю. Каган-бек предупредительно удалился, а богоносный велел женам посмотреть ему в лицо. Пугливо и трепетно они привстали на колени, но так и не посмели взглянуть на господина, пряча глаза под приспущенными веками и ресницами. Из четверых он смутно признал лишь одну – над левой бровью была приметная крупная родинка, запомнившаяся кагану, когда Приобщенный Шад привел ее во дворец на смотрины. Богоподобный осматривал невест чрез отверстие в стене, сам оставаясь незримым. Именно это родимое пятнышко решило ее судьбу, и скоро она разделила с ним ложе. Остальные три жены, нетронутые им, были избраны в гарем недавно, и он совершенно не помнил их лиц, однако ничуть не сомневался, что это его жены. Все они были прекрасны, нежны и изящны, что более всего доказывало принадлежность к гарему; Лишь их неопрятный, скитальческий вид и страх за случившееся портил их совершенство.
– Поднимите глаза! – потребовал каган.
Одна за одной три женщины подняли веки, а та, с родинкой, не смогла перебороть боязнь и лишь виновато мигнула.
– А ты? – спросил богоподобный. – Ты можешь посмотреть на меня?
– Да, господин, – с трудом вымолвила она и вскинула голову.
Несмотря на пережитое потрясение, разбойничий плен, насилие и беззащитно-одинокую ночь, проведенную в дикой степи, в глазах юных своих жен каган узрел восторг и удовольствие. А та, с родинкой, и ранее познавшая мужчину, вовсе светилась от счастья и не могла скрыть его. Жены богоподобного воспитывались в аскетической сдержанности, как было принято на Востоке, и лишь глаза оказывались неуправляемы и выдавали чувства. В редких случаях и у редких жен видел каган сияющие очи, однако знал, когда и отчего это происходит. Знать, не ангелов послал господь в образе разбойников, а настоящих варягов – грубых северных варваров…
Ни одна женщина более не могла быть женой богоносного, если на нее хотя бы пал взгляд иного, мужчины. Видеть гарем позволялось только каган-беку, ибо он был приобщен к Великим Таинствам, да евнухам-слугам.
Господь не разгневается, если каган исполнит древний обычай, доставшийся от кочевого прошлого.
– Умрите же,
Та, с родинкой, подхватила его на лету и ударила себя в грудь. И не успела еще ослабнуть ее рука на золоченой рукояти, как за кинжалом потянулись сразу три… Каган отвернулся и не спеша вошел в шатер, но взгляд его запечатлел какую-то вещичку в разжатой, мертвой ладони. Он никогда не замечал мелочей, творя дела великие и сакральные; он уже не видел ни убивших себя жен, ни этого шатра среди степи, удалившись мысленно к стенам башни. Блестящая же вещица сейчас притягивала его внимание, и помедлив, он вернулся назад.
В ладони жены с родимым пятном оказалась небольшая золоченая бляшка с чешуйчатых доспехов, которые мог носить только высокородный славянин, ведающий бога – светлейший князь.
Стараясь не коснуться мертвой руки, каган взял бляшку и подал знак Приобщенному Шаду. Тот незаметно явился и, очистившись огнем, встал в ожидании.
– Где нынче твой храбрый печенежин? – спросил богоносный.
– Послал его зорить аланское сумежье…
– Верни! И отправь к Киеву! Да по пути к нему пусть не воюет ни городов, ни весей. Пусть пройдет лесами, вне дорог.
– Исполню, повелитель! – вскричал каган-бек.
– Как ему имя?
– Куря.
– Вели этому Куре не воевать Киев, а подле него рыскать, – распорядился каган. – Слышал я, княгиня киевская соколиной ловлей тешится в окрестностях столицы и выезжает на охоту лишь со своими слугами. Пусть выкрадет ее! И мне привезет всего на одну ночь… Еще я слышал, она прекрасна и прелестна, хотя стара летами.
– Истинно, о всеведущий! – подтвердил Приобщенный Шад, желая оправдаться перед владыкой и польстить ему. – Через две луны ты будешь лицезреть ее, о, богоносный!
Через четверть часа, оставив стан среди степи, каган уже скакал к стенам Саркела. Предупрежденный правитель сакральной столицы, один из кундур-каганов, заранее отворил ворота, а горожане стояли преклоненными вдоль всего пути богоносного и были готовы по мановению руки Приобщенного Шада пасть лицом в землю. На полном скаку каган въехал в город и, целеустремленный, не заметил встречающего народа. Неподвижные люди, скрюченные в земном поклоне, напоминали камни на морском берегу. Прямо из седла он ступил на лестницы и перебрался во внутреннюю крепость. Вьюки с жертвенным золотом уже стояли у лестницы, и прежде, чем ступить под купол, богоподобный по ритуалу должен был надеть голубой хитон, перенести дары ко входу под звезду и после этого отворить дверь в подзвездное пространство. Но сейчас каган вспомнил, что часть золота похищена варягами, а чтобы пополнить десятину, следовало послать Приобщенного Шада в Итиль к казна-кагану. Путь туда и обратно займет не менее пяти дней, богоносному же не терпелось войти к рохданиту немедленно. Он никогда бы не посмел нарушить ритуал, особенно такой важный, как возложение даров, но тут вновь пробудилась грешная мысль, что преследовала всю дорогу: кто же вкушает золотого тельца под звездой, если пища рохданита – хлеб да рыбец?
Охваченный великим искушением, он оставил дары у лестницы и стал подниматься наверх с пустыми руками. Мягкие сапоги издавали лишь легкий шорох, казалось, сердце стучит громче шагов, дымные светочи возле стен давали красноватый, колеблющийся свет, и тень кагана на противоположной стене казалась гигантской. Вдруг впереди и вверху возникла и на миг заслонила огонь крылатая тень! Зависла над головой! Каган готов был сорваться и бежать вниз, да летучее существо обратилось в простого нетопыря и, мазнув по лицу своим мерзким крылом умчалось вниз по лестничному ходу. Богоподобный поднялся в тронный зал на втором этаже и сел, чтобы перевести дух. Сюда он мог взойти, не имея с собой даров, ибо шел сам к себе. Следующий же шаг по лестнице должен был вызвать гнев господа, поскольку ритуалы . устанавливались не человеческими промыслами – так учили мудрецы.