Аз Бога Ведаю!
Шрифт:
И кажется, с новым, поколением каган-беки все больше отдалялись от разумной жизни, тупели и дичали.
Богоносный не ощутил желания закричать на него или ударить – все напрасно! Можно бы низвергнуть весь их род и посадить земным царем другой, из белых хазар, но за Приобщенным Шадом стоит весь черный круг, и ничего кроме распри и смуты не поимеешь.
– Принеси мне в башню жертвенное золото, – распорядился каган. – И ступай. Без слова моего ни к чему не прикасайся!.. И еще… Доставь травы Забвения… Той самой, которую курят цари свободы и мнят
– Я слышал, Всемогущий, травы подобной нет. Купцы лукавят и продают отраву из черных стран, – заметил робко каган-бек.
– Ты принеси, а я определю, что за трава! – прикрикнул богоносный.
Когда же Приобщенный Шад внес чашу и пучок невзрачных листьев, каган метнул их на огонь и бережно вдохнул лиловый дым. Вскружилась голова, и тронный зал поплыл, как на волнах ладья. Мир сладких грез открылся: будто он мальчик, торгует в лавке, где пахнет свежим хлебом, но отщипнуть и съесть нельзя – хозяин запрещает, а можно только крошки собрать и ссыпать в рот. И вот после захода солнца ему дают краюху с печеной бурой коркой и медную монетку. Он бежит в лачугу, и по пути, возле ворот Саркела, покупает горшочек молока и сыр козий величиной с ладонь. И дома, забившись в угол, со вкусом ест, разжевывая долго хлеб с сыром, смакуя молоко…
Нет ничего прекраснее на свете! Ну разве что владенье миром…
Трава сгорела на огне и дым унесся в щель бойницы. Зал тронный погрузился во мрак, но в памяти еще бродила, как призрак, картина детства…
А ровно в полночь небесный покровитель обрядился в голубой хитон и дверь открыл в подзвездное пространство.
За мраморным столом, где были хлеб, вино и гроздья винограда, в самых разных позах – кто в скорбной, кто развалясь, а кто и полулежа – сидело тринадцать рохданитов. Лес миртовых посохов! И звезд мерцающих, будто на ночном небосклоне…
И если бы не эти божественные знаки, можно подумать, что под купол проникла или откупила право войти свора бродяг вселенских, отребье, недавно выброшенное из страны. Одна часть платья – рванье, до дыр изношенное, другая – словно у купца; обуты кто в сандалеты, кто в сапоги, кто в лапти или вовсе босы, на головах же от камилавки до чалмы и скуфской шапки.
Во главе стола сидел самый убогий – косой, так что не понять, куда глядит, беззубый и большеголовый. Каган мог бы поклясться, что прежде здесь ни одного из них не видел.
– Что скажешь нам, богоподобный? – заговорил он, блуждая взглядом по пространству. – Что заря на Севере по-прежнему горит, а Русь свободы не приемлет?
– Истинно так, о, великие путники! – Великий каган низко поклонился, но тут же был одернут.
– Довольно гнуться! Садись и говори! Вот, пей вино, ешь виноград и хлеб… И говори! У нас тут вышел спор… Так почему твой боговдохновенный закон и ценности его не имеют места в славянских странах?
Не успел каган и рта открыть, как полулежащий в вальяжной позе рохданит вскочил и закричал:
– Ты бы еще у стены спросил! Или у каменного болвана, что
– А та помолчи, моя вторая суть! – обрезал его большеголовый. – Я не тебя спросил.
– Ну жди, сейчас тебе ответят, – заворчал тот и уж откровенно разлегся на скамье.
Богоносный каган помнил, с кем имеет дело, и оскорбление воспринял как должное. Он сел у края стола и, ощутив ком в горле, отхлебнул вина.
Вдруг горьким показалось вино, что молоко на медную монету…
– Ну, говори! – поторопили его со всех сторон. – И только без ужимок и прикрас. Все, как есть! У нас тут по-простому. И не бойся, наказывать не будут.
– Этот божественный путник, – каган указал на лежащего, – сказал, что я каменный болван в степи. Но я согласен с ним.
– Что каменный болван? – недобро усмехнулся один из рохданитов в чалме с рубином.
– Нет, превосходный! Что встречным палом огонь в Руси не погасить. Свободу там никогда не примут и ценности ее не прорастут на этих землях.
– Я что сказал?! – вновь подхватился и вскочил лежащий. – Верно начал, каган! А почему?
– Молчи, вторая суть!
– Молчу!
– Во всех славянских странах нет и не было от веку рабства, – проговорил богоподобный. – Вам, о бессмертные, это известно…
– Известно, говори еще! – поторопил большеголовый.
– Всю историю свою они не знали ни пленений, ни изгнаний, ни прочих бед. Они вольные! А кто имеет волю, тот свободы не приемлет, ибо она – удел рабов.
– О, премудрый и богоподобный! – тот, что назвал его каменным болваном, обнял кагана и расцеловал. – А что я вам сказал?
– Они сговорились! – закричал рохданит в лаптях. – Я чую сговор!..
– Да я впервые вижу кагана! И в этой башне не был!
– Почему же вы сказали оба слово в слово?!
– Да потому, что ты, моя вторая суть, тупой болван! – заспорил с лапотным рохданит, не выпуская кагана из объятий. – Живешь в Руси уж триста лет, как ворон. Их духом пропитался – вон как разит! – и обрусел совсем, а истины не зришь!
– Будь я не твоей сутью, в сей час бы ушел отсюда, – обиделся лапотный и сел.
– Ты разрешил наш спор, – промолвил большеголовый, дождавшись, когда уймутся рохданиты. – И оживление внес… Не напрасно столько лет трудились все мои прочие сути. Ты достойный каган!
– И что же теперь, растрачивать на славян ценности Высшей Власти? – ворчливо спросил тот, что был в чалме. – Это же против древних правил…
– А есть иное средство погасить огонь? – сидящий во главе стола наполнил из кувшина свой кубок.
– Средств довольно. Мор, потоп, египетские страсти… Или трава Забвения, которую они, как жертву, богу .воздают! Только не отрава, коей торгуют гости из обезьяньих стран, а та, что собрана на тропе Траяна. Поскольку они внуки божьи, то помнят ее дух и, его вкушая, коротают Время, пребывая в лени и беспечности. Сиим бы след воспользоваться…