Айза
Шрифт:
— Откуда ты знаешь?
Девушка ничего не ответила. Продолжая сидеть с опущенной головой, она несколько мгновений вертела в руках нож и затем подняла глаза на мать, ища помощи. Та смотрела на нее серьезно, и лицо девушки приобрело беспомощное выражение.
— Я сожалею, — сказала она. — У меня это нечаянно вырвалось.
Аурелия понимающе наклонила голову и ласково погладила ее по плечу:
— Знаю, дочка. Не волнуйся. — Она помолчала и, сделав над собой невероятное усилие, добавила: — Ответь на вопрос.
Но Айза закусила губу и подняла лицо к братьям. Казалось,
— Не сердись! — попросила она. — Я вовсе не хотела ничего усложнять.
— Хорошо, малышка! Хорошо, — последовал дружелюбный ответ. — В конце концов, рано или поздно об этом бы узнали.
— Но что же все-таки происходит? — нетерпеливо спросила Селесте Баэс, заметно нервничая. — К чему все эти секреты? И как ты могла узнать, что мой дед был одноглазым, если, с тех пор как ему выбили глаз, он ни разу не позволил себя сфотографировать, и даже я об этом забыла?
Айза помедлила еще несколько секунд. Она посмотрела на Селесте, посмотрела на старика управляющего, который не проронил ни слова, только наблюдал за всеми, и наконец несмело начала:
— В первую ночь, которую мы провели в доме, меня навестил всадник. Он сидел на черном коне и был одет в белую рубашку, застегнутую до воротника и с пятнами крови в трех местах. Он долго стоял за окном, глядя на меня своим единственным — левым — глазом. Затем кое-что сказал и ускакал.
— Что он сказал?
Младшая Пердомо Вглубьморя покраснела, вновь опустила голову и почти шепотом добавила:
— «Ты могла бы стать достойной матерью Баэсов, но последнего Баэса, достойного носить это имя, сожрали кайманы этой реки».
С воем — словно животное, которому вспороли брюхо ледяным ножом, — Селесте согнулась пополам и, упав со стула, начала кататься по полу и бить ногами куда попало, будто в припадке эпилепсии.
На нее навалились Себастьян и Асдрубаль, стараясь успокоить, заставили выпить полный стакан воды. Аурелия обняла Селесте и гладила до тех пор, пока та не прекратила трястись.
Когда женщина кончила икать и шмыгать носом, она пристально посмотрела на Айзу и отрывисто проговорила:
— Так это был мальчик. Это был мальчик, и мне пришлось ждать столько лет, чтобы об этом узнать. Мой сын! — вновь всхлипнула она. — Это моего сына съели кайманы. — Она замолчала, вытерла нос тыльной стороной ладони и, не сводя с девушки взгляда, с вызовом спросила: — Кто ты такая? Кто ты такая, что ни с того ни сего являешься и все изменяешь? — Она тряхнула головой, словно безуспешно пытаясь привести мысли в порядок. — С тех пор как я тебя узнала, я постоянно пребываю в смятении. Кто ты такая, скажи? Почему ты усмиряешь лошадей? Почему сводишь с ума людей? Почему с тобой разговаривают мертвые? — Она умоляюще посмотрела на Аурелию и настойчиво спросила: — Почему?
Та с выражением глубокого смирения ответила:
— Она наделена Даром.
— Даром?
— Способностью, которую она сама не может контролировать. Ей подчиняются животные, и с ней разговаривают мертвые. Иногда она лечит больных и предчувствует несчастья.
— Она ворожея?
Все
— Ворожея? — с досадой повторила Аурелия.
— Та, что вроде знахарей и колдунов, которые наводят порчу на животное или христианина, едва взглянув на него. — Старик кивнул в сторону горизонта: — Вон там, в сельве Ориноко, живет Камахай-Минаре, богиня, которая заставляет мужчин убивать друг друга за свою любовь. — Он помолчал и кинул окурок сигареты на дно чашки, в которой раньше был кофе. — Здесь, в льянос, у нее полно приверженцев. Особенно среди бакеано и индейцев.
— Моя сестра не имеет никакого отношения ни к колдунам, ни к колдовству, — сухо перебил Акилеса хмурый Себастьян. — Просто она улавливает то, что другим недоступно. — Он повернулся к Селесте и, судя по всему, хотел увести разговор в сторону. — Меня удивляет, что ее слова произвели на вас такое впечатление, — сказал он. — Неужели в них есть какой-то смысл?
Та уже успела оправиться от потрясения, вернувшись к столу, чтобы подкрепиться доброй порцией рома, хотя у нее все еще тряслись руки, и ответила, не глядя на молодого человека, поскольку взгляд ее по-прежнему был прикован к Айзе:
— Да. Конечно есть, но я предпочитаю об этом не говорить. — Женщина вновь наполнила стакан. — Что еще тебе известно об этом доме? — допытывалась она.
Айзе был не по душе вопрос. Вначале она было хотела промолчать, однако затем обвела взглядом вокруг, словно видя впервые эти стены и потолок или же пытаясь прочесть некое послание, которое только она могла расшифровать.
— Он очень старый, и в нем родилось много людей, — сказала она. — Но он еще жив, потому что здесь никто никогда не умирал.
— Это не так, — возразила Селесте Баэс и ткнула пальцем в Акилеса Анайю: — Здесь умерла его жена.
Девушка замолчала и опять воззрилась на стены, словно сама удивлялась своей ошибке, но тут старик управляющий, который вновь принялся скручивать очередную сигарету, произнес, не поднимая головы:
— Простите, хозяйка, но это не совсем так, как вы сказали. Найма была здесь все время, пока болела, но однажды она вышла погулять, и, вернувшись, я обнаружил ее спящей вечным сном вон там, под саманом, который она так любила. — Он все так же невозмутимо зажег сигарету. — Я просидел над ней всю ночь, там я ее похоронил, и там, как вам известно, хочу быть похороненным… — Он махнул рукой в сторону Айзы: — Насколько я помню, она права: в этом доме пока никто еще не умирал.
Наступила тишина; слышно было только, как фыркают лошади, оставленные возле галереи, да квохчет курица, выискивая червяков. Когда наконец Селесте Баэс решила заговорить, ее тон был подчеркнуто враждебным.
— Скажи-ка… — допытывалась она. — Ты никогда не ошибаешься?
Айза пристально посмотрела ей прямо в глаза и с безграничным спокойствием ответила:
— Я всегда была бы рада ошибиться. Так было бы легче для всех.
— Я не хотела тебя обидеть.
— Вы меня не обижаете. Я привыкла.