Автокатастрофа
Шрифт:
Двор пересекли двое полицейских с черной овчаркой. Они посмотрели на меня, болтавшегося возле машины так, словно были бы недовольны, если бы я к ней прикоснулся. Когда они ушли, я взялся за ручку водительской двери и с трудом открыл ее.
Я опустился на пыльное, отклоненное назад пластиковое сиденье. Рулевая колонка поднялась на шесть дюймов и почти упиралась в грудь. Я поднял в машину свои нервные ноги и поставил стопы на ребристую резину педалей, выдавленных мотором настолько, что колени поднялись к груди. Приборная панель передо мной была выгнута, стекла часов и спидометра треснули. Сидя там, в этой деформированной кабине,
Я посмотрел, как двое полицейских дрессируют во дворе пса. С трудом открыв защелку «бардачка», я обнаружил внутри покрытые пылью и раскрошившейся пластмассой несколько вещей, которые так и не нашла Кэтрин: набор автодорожных карт, легкий порнографический роман, одолженный Ренатой в качестве дерзкой шутки, и фотография – я снял ее полароидом, сидящую в машине возле водного резервуара с обнаженной левой грудью.
Я открыл пепельницу. На бедро вывалился металлический ковшик, из него высыпалось с дюжину отмеченных помадой окурков. Каждая из этих сигарет, выкуренных Ренатой по дороге из офиса в мою квартиру, была свидетельницей какого-нибудь одного из множества половых актов, произошедших между нами. Глядя на этот музейчик возбуждения и реализации страсти, я понял, что смятая кабина моего автомобиля, похожая на причудливую повозку, приспособленную для безнадежнейшего калеки, была идеальной схемой для всех вариантов моего ускоряющегося будущего.
Кто-то прошел перед машиной. С проходной донесся голос полицейского. Сквозь лобовое стекло я увидел женщину в белом плаще, она шла вдоль ряда разбитых автомобилей. Вид привлекательной женщины, передвигающейся по этому унылому двору от машины к машине, словно интеллигентная посетительница галереи, прервал мои размышления о двенадцати окурках. Женщина подошла к машине, стоящей рядом с моей – смятому кабриолету, побывавшему в крупном цепном столкновении. Ее умное лицо – лицо переработавшегося врача со лбом, прикрытым длинной челкой, – разглядывало исчезнувшую кабину.
Не раздумывая, я начал выбираться из машины, но потом опять уселся на сиденье. Елена Ремингтон отвернулась от смятого кабриолета. Она взглянула на капот моего автомобиля, очевидно, не узнавая повозку, убившую ее мужа. Подняв голову, она увидела сквозь ветровое стекло меня, сидящего за деформированным рулем, среди высохших пятен крови ее мужа. Волевые глаза этой женщины только немного сместили фокус, но одна рука непроизвольно потянулась к щеке. Она разглядывала повреждения моей машины, ее взгляд перемещался с разбитой радиаторной решетки на вздыбившийся в моих руках руль. Потом она принялась за визуальное исследование моей особы, изучая меня терпеливым взглядом врача, столкнувшегося со сложным пациентом, страдающим от множества заболеваний, вызванных потаканием собственным порокам.
Она побрела к разбитому грузовику. И опять меня поразила
Она возвращалась. Я ждал на запятнанном маслом асфальте перед моей машиной.
Она указала на разбитые автомобили:
– После такого, как людям удается смотреть на машины, не говоря уже о том, чтобы вести их?
Я не ответил, она просто добавила:
– Я пытаюсь найти машину Чарльза.
– Ее здесь нет. Вероятно, полиция еще работает с ней. Судебная экспертиза…
– Они сказали, что она здесь. Сегодня утром сказали, – она критично посмотрела на мою машину, словно была озадачена ее искаженными формами, и тут же нашла им соответствия в вывихах моего собственного характера – Это ваша машина?
Она протянула одетую в перчатку руку и прикоснулась к радиаторной решетке, ощупывая разорванную хромированную планку, словно в поисках каких-нибудь следов присутствия своего мужа на этой написанной кровавыми мазками картине. Я никогда не разговаривал с этой усталой женщиной и чувствовал, что мне стоило бы приступить к формальным извинениям за смерть ее мужа и этот ужасный акт насилия, в который мы были вовлечены. В то же время ее рука в перчатке на израненном хроме возбуждала во мне острое сексуальное чувство.
– Вы порвете перчатки, – я отстранил ее руку от решетки. – Я думаю, нам не стоило сюда приходить… Странно, что полиция не препятствует подобным визитам.
Ее сильное запястье оказывало сопротивление моим пальцам, выказывая какое-то упрямое раздражение, словно она репетировала акт отмщения. Ее взгляд задержался на черном конфетти, рассыпанном по капоту и сиденьям.
– Вы были сильно ранены? – спросила она. – Кажется, мы виделись в больнице.
Я понял, что не могу ничего ей сказать, осознавая ту одержимость, с которой она зачесывает волосы, прикрывая щеку. Ее сильное тело, отмеченное нервной сексуальностью, эффектно сочеталось с измятой, забрызганной кровью машиной.
– Я не хочу искать машину, – сказала она. – На самом деле мне было не по себе, даже когда мне пришлось заплатить небольшую сумму за слом.
Она топталась вокруг машины, смотрела на меня со смесью враждебности и интереса во взгляде, словно допуская, что мотивы ее прихода на эту стоянку были столь же сомнительными, сколь и мои. Я ощутил, что находясь в своем рациональном и прозаичном мире, она пытается постичь открытые мной для нее возможности, разглядывая этот инструмент извращенной технологии, который убил ее мужа и перекрыл главную магистраль ее жизни.
Я предложил подбросить ее в больницу.
– Спасибо, – она пошла впереди. – В аэропорт, если можно.
– В аэропорт? – я ощутил странное чувство утраты. – А вы что, уезжаете?
– Нет, пока… Хотя, как я уже поняла, некоторым людям хотелось бы, чтобы я поскорее уехала, – она сняла солнечные очки и уныло мне улыбнулась. – Смерть в семье врача делает пациентов вдвое более тревожными.
– Я думаю, вы ходите в белом не для того, чтобы их успокоить?
– Если я захочу, то буду ходить хоть в кровавом кимоно.