Автограф
Шрифт:
Инна Швецова первой встретила Ксению на заводе, когда Ксения явилась по объявлению. Очередной необъяснимый поступок. Возражение себе. Инна помогала освоиться, познакомила с читательским активом, с ребятами. Помогала создавать филиалы библиотеки в цехах, доставала помещения, плотников для оборудования, искала вот таких добровольцев, которые помогают ей сейчас. Инна была на три года младше Ксении, но в оценке событий в жизни всегда имела одно и окончательное мнение. Чувствовала себя легко и прочно, как бы воплощала в себе простоту и согласованность.
Ксения смотрела в окно. Современный интерпейзаж. Зачем она здесь? Как это все объяснить
Девушки тоже подошли к Ксении. Увидели на столе «Воспоминания о Пушкине» и зеленый томик Керн.
— Любите Пушкина, Ксения Борисовна?
— Да.
— Почему? Модно?
— Не знаю. Люблю, и все. — И подумала, как часто она говорит «не знаю».
Пушкин в жизни Ксении занимал совершенно определенное, обособленное от всяких глупостей место. Так было в семье, когда еще была жива бабушка. Она сказала Ксении: «Я любила его всю жизнь. Полюби и ты, постарайся». Но чтобы Ксения полюбила Пушкина, об этом постаралась бабушка. На свои скромные деньги она повезла маленькую Ксению в Ленинград. Произошло это в начале июня. Ксения помнила, как она с бабушкой плыла по каналам и речкам внутри города на экскурсионном кораблике со стеклянной крышей. Экскурсовод по радио объяснил, мимо каких знаменитых домов они плыли. Серовато-зеленый дом на Фонтанке в три этажа, с крышей в мелкий рубец, парадное заколочено досками наглухо — в этом доме Пушкин впервые увидел Анну Керн. Мойка. У причала покачивались деревянные лодки; в доме напротив причала, где жил и умер Александр Сергеевич, в окнах отражалась вода и тоже покачивались лодки. В глубине двора цвела сирень. А в бывшем Царском Селе вместе с сиренью цвели одуванчики, заполнили траву, пробились сквозь камни старой мостовой. Но чаще всего бабушка водила Ксению по царскосельскому парку — здесь гулял Пушкин вскоре после свадьбы со своей Наташей. Хотел обязательно показать ей места юности. Бабушка рассказывала, как будто все сама видела, — Пушкин и Наташа медленно идут среди деревьев около озера. Присутствие озера — обязательно. Наташа в белом платье и в модной по тому времени красной шали. Пушкин идет впереди, отводит ветки, чтобы Наташа не зацепила за них платье или шаль. Наташа благодарит его улыбкой, принимает из его рук ветки. Ксения представляла, как Пушкин и Наташа медленно идут, долго заметны издали оба, потом видна только красная шаль, потом все закрывают деревья. Двоих от всех. Двое без всех — так еще маленькой девочкой Ксения представляла себе любовь.
— Наталья Гончарова была очень красивой? — спросила пультовщица Катя Мартынова.
— Да. Очень. — Ксения раскрыла том воспоминаний о Пушкине, нашла портрет Натальи Гончаровой. Прочитала: — «Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого сердца…»
— А почему редко говорят Наталья Пушкина, а все больше Наталья Гончарова? — поинтересовалась Катя.
— Ну… Пушкин это один Пушкин. И все тут. — Инна всегда была категорична. — Лично мне больше нравится Керн.
Нашли портрет Керн. Анна Керн нравилась и Ксении. Ей казалось, что она и Анна в чем-то похожи. Ксении хотелось так думать.
— Он ее очень любил? — спросила Катя. У Кати всегда было «очень».
— Да. Какое-то время. Но и потом они часто виделись.
— Любовь должна быть на всю жизнь одна, — мечтательно подумала вслух Катя.
— У него и была одна на всю жизнь, — кивнула Ксения. — Наталья Николаевна.
— Но это было потом?
— А почему должно быть вначале? — пожала плечами Инна.
— Но ведь вначале самое главное у любви — молодость, — не выдержала и вступила в разговор Сима Воробьева из отдела главного механика.
— Почему
— Чья?
— Обоих, я полагаю.
— И постоянство, — добавила Инна.
— Конечно, — поспешно согласилась Сима Воробьева.
— А вы все не путаете любовь с влюбленностью? — улыбнулась Ксения.
— Должно быть постоянство, — не успокаивалась Инна.
— Дайте почитать дневник Керн? — попросили девушки.
— Возьмите. Но эта книга — часть моей жизни.
— Я их прибью, если с книгой что-нибудь случится, — грозно произнесла Инна.
Девушки ушли.
И все-таки надо поставить точку, — подумала Ксения. Она на заводе человек случайный. Она здесь ничего не чувствует, для нее — как чужая память. Бездарный просветительный разговор с девушками, и если о Пушкине, то, конечно, о нем и о его жене. Стыдно.
Позвонила Лене:
— Я не могу тут работать. Я фальшивлю.
— Ты никогда не фальшивила.
— Фальшивлю. Это противно.
— Приезжай, поговорим.
— Я тебе сказала, и мне уже легче.
Ксения схватила пальто, шапку и выбежала из библиотеки. Она бежала вдоль платформ с металлоломом. С нагромождений старого изношенного железа струйками стекала вода из черного подтаявшего снега. Здесь было прошлое цивилизации, из которого должны были сделать будущее. Что лучше — прошлое или будущее? Любовь или влюбленность? А что отвратительнее — неприкрытое любопытство или преднамеренное упрощение?
С подъемного крана Ксению увидел Евлашин. Прекратил работу, вышел из кабины на площадку, снял шапку и приветственно помахал ею. Ксения остановилась, взмахнула рукой в ответ.
— Эгей! Куда вы? — крикнул Евлашин.
— Не знаю!
— Чего не знаете?
— Все не знаю!
— Зачем тогда бежите?
Ксения пошла шагом. Опять вдоль платформ с металлоломом и подтаявшим черным снегом. Она прошла под огромными стойками крана Евлашина и направилась к опушке леса. Евлашин провожал ее взглядом. Ксения чувствовала на себе его обеспокоенный взгляд. И ей было приятно и сделалось спокойно. «А вдруг там есть озеро? Я ведь никогда не ходила к лесу, а он рядом».
— Эгей! — Евлашин поднял краном самовар. Самовар нелепо раскачивался над землей, ловя на себя блеск первых звезд.
Ксения постояла, посмотрела и потом уже, не оглядываясь, направилась к лесу. Снег делался все чище и глубже. Ксения проваливалась почти по колено. Но это ей нравилось, и она упрямо шла.
Озера на опушке не оказалось. Может, все замерзло?.. Ксению это нисколько не расстроило, и она не посчитала это обманом.
Стемнело, и звезд прибавилось. Ксения набрала пригоршню снега и высоко его подбросила.
— Жизнь одна, — для чего-то сказала Ксения и повторила: — Одна!.. — Опять высоко и теперь уже над самой головой подбросила снег. Запрокинула голову — хотя в пальто было и неудобно, — глядела на звезды, которые четко обозначались на зимнем небе. Хмурясь от снега, который она подбросила и который теперь падал ей на лицо, громко крикнула: — Ксана, радость моя, здорово!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Здание Литературного клуба празднично освещено. У подъезда — толпа: это желающие во что бы то ни стало попасть в клуб, но не имеющие никаких оснований быть приглашенными. Многие из них все-таки оказываются в клубе, потому что находят повод, предлог, под которым минуют дежурного администратора. Не попасть сегодня к писателям — значит почувствовать себя в чем-то обделенным.