Авраам
Шрифт:
– А ты часто у него бываешь?
– Часто. Я люблю к нему ездить. К родителю они с супругой почтительны, любящи. Приедешь, а они оба, ровно вперегонку, около тебя ухаживают: «Тятенька, вы бы водочки выкушали! Да ты что, тятенька, отварную-то воду одну дуешь? Помилуйте! Да мы вам церковного винца подпустим в стаканчик-то!» Так это, братец ты мой, своей услужливостью проймут, что ровно масленицу маслуешь у них! Ей-богу! Истинно обходительные люди! Конечно, по коммерческой части без этой повадки нельзя! А ввечеру народ к ним соберется, гости, господа не в редком быванье, и все это к Платону Абрамычу с уважением,
– Отчего ж ты с ними не живещь? Они люди богатые, к тебе услужливые… Слаще ведь пироги-то есть, чем тюрю с квасом хлебать?
– Зовут… «Тятенька, – говорит невестка-то, – да когда же мы удостоимся вас с собой в сожительстве иметь?»… Зовут постоянно. Только я нейду.
– Что же так?
– Да не знаю, как тебе сказать. Ровно что вот не отпущает отсюда, а что – не знаю. Думается, – умереть здесь покойнее будет… Собирался, собирался, да нет вот! Погостишь с недельку, ан, глядишь, и опять сюда тянет. А обходительны!.. Непривычны мы, что ли, к этой обходительности, не знаю, как тебе это разъяснить! Да и то надо сказать: у Платона Абрамыча дело такое, что он и один при нем твердо состоит. А земледельчеству завсегда поддержка требуется. Хоть и стар я, а все же по силе-мочи пригожусь.
Дня через три, к утреннему чаю, вдруг является дед Абрам с французским хлебом в руках и улыбается.
– С гостинчиком и я! – сказал он. – Все ж как будто не даром буду от тебя кипяточком пользоваться.
– Где же это ты достал?
– Платон Абрамыч. Кушай-кась. Не забывают старика. Как только навернется от них попутчик, завсегда что-нито приспособит с ним: бараночек фунт, водочки полуштофчик (своя у них)… Утешают.
Через неделю опять тащит дед к чаю что-то в небольшой берестовой набирке и опять улыбается.
– Полакомься! – угощал он, высыпая на блюдце. Оказалась малина, впрочем, не особенно свежая и отборная.
– Опять Платон Абрамыч?
– От них. От невестки это нищая принесла. «Отдай, – говорит, – дедушке полакомиться… Ему, беззубому, это будет в самый раз»… Утешают.
Старик перекрестился и с особым удовольствием стал жевать, деликатно отправляя в рот по одной ягодке.
– Это у них своя?
– Своя. Большую торговлю этим товаром ведут. Скупают у мужиков да в город справляют.
– Можно бы и побольше прислать тебе от большой-то торговли.
– Ну-у! Зачем баловать? Дело у них торговое. Эдак всем-то раздашь – и торговать нечем. И малым утешить хорошо.
– А помогают они вам чем-нибудь?
– По-мо-гают… ка-ак же!! По-мо-гают, – протянул как-то нерешительно старик, – только господь пока миловал, Антон к ним не толкался еще… Обходимся как-никак… Признаться сказать, тугоньки они на деньги-то, тугоньки. Дело торговое, в нем без этой придержки себя – нельзя.
Дед оставил на блюдечке несколько ягод и пошел с ними искать внука. «Васютка! Ва-ась!» – кричал он на улице и долго еще ходил по деревне с блюдцем в руках, разыскивая внука и говоря на вопросы любопытных баб: «Платон Абрамыч с супругой все нас, старого да малого, балуют! Всё они утешают… Такие дети у меня вышли – на редкость! Слава создателю!»
По вечерам, когда уже окончательно потухала вечерняя заря и длинные тени ночи медленно наплывали из-за окрестных холмов
– Вишь, как у нас по ночам дымком попахивает! Это полевой дымок! У вас, в городах, таким дымом не пахнет, – внезапно замечал он, когда неожиданно с подветренной стороны доносился до нас запах дыма от костра, разложенного собравшимися на выгоне ребятишками «в ночное».
– Да. Это деревенский дым.
– Люблю!.. Потому, выходит, хотя и ночь, а все же живут… Кто-нито не спит. И не жутко.
Пролетит летучая мышь, и я тороплюсь захлопнуть окно в свою комнату.
– Ты зачем от нее запираешься? – спрашивает меня Антон.
– Влетит, неприятно.
– Неприятности от нее никакой нет, – замечает он. – Ведь это та же мышка, что по полу бегает в избе… Только что крылья дал ей бог… Ты знаешь ли, как она нарождается?
– Нет, не знаю.
– Она от божьей благодати. В церкви священник, за причастием, ежели уронит на пол крошечку от просвирки и эту крошечку мышка съест, с того времени у нее крылья проявятся. И положено ей уж до земли не касаться, а летать в нощи… Она только на белое и чистое садится. Расстели здесь холст, она сейчас и сядет.
Пытался я его расспрашивать о близких к нему людях и интересах и получал ответы в таком роде:
– Ладно вы живете, должно быть, со Степанидой?
– Ладно. Ничего.
– Хорошая она женщина?
– Хорошая. Ничего.
– А на деревне у вас хороший все народ?
– Хороший. Ничего.
– А старшина каков?
– Ничего… и старшина ничего.
– И писарь?
– И писарь… Надо быть, хороший и писарь.
– А становой?
– Не знаю… Не слыхал нешто.
– А брат твой, Платон Абрамыч, каков, по-твоему, человек?
– Ничего, хороший…
– А как мирские дела у вас идут?
– Ничего, ладно… Со всячинкой тоже бывает.
– Ну, а вообще-то как вам живется?
– Ничего, справляемся.
– Не тяжельше прежнего?
– Иной год справляемся, иной – нет… А вот как уедешь – скучно нам будет, – вдруг перебивает он самого себя.
– Отчего же так? Какое от меня веселье?
– Так уж все как-то, привычка. Вот теперь выйдешь из избы, ан ты и тут… Мужики тоже толкутся, ребятишки. Все одно как голуби к жилому месту, так и мы к хорошему человеку. Посидишь с тобой, и приятно.