Авось, прорвемся!
Шрифт:
В десять часов вечера мы встретились в административном здании, к половине одиннадцатого были в цеху, там забрались в бытовку, включили телевизор и сели пить чай. В полночь, как привидения, обошли цех. Несколько рабочих, дежурная смена, здоровались с нами несколько настороженно – кто ее, эту особу разберет, какая такая она пресса…
В половине первого ночи мы, сидя в бытовке за анекдотами, услышали крик.
– Барабашка! – откликнулись мы в три глотки – и ошиблись. Во-первых, очень отчетливо произносились всякие ненормативные
Машины встали – почти все, ни с того ни с сего, но звуков еще не уловлено.
– Перебоев с электричеством не было? – первым делом спросила я.
– Ни одна лампа не мигнула, блин-блин-блин!
– Тихо!..
И тут мы услышали какое-то пронизывающее весь цех тоненькое подвывание.
– Он!.. – прошептал бригадир, а женатый мой соратник перекрестился.
Неженатый посмотрел на меня, ожидая обморока.
Я же вспомнила историю с ведомственным домом, куда чуть было сдуру не переехала.
Дом этот строили зэки в каком-то шестидесятом году, и строили для высокого начальства. Когда строителей увезли и запустили маляров, выяснилось, что великолепный, с высокими потолками и прекрасной планировкой, окруженный зеленью дом поет песенки. Зэки вмуровали в стены множество пустых бутылок горлышками наружу. Какое-то количество этих соловьиных горлышек отыскали и заткнули, но завывания продолжались. Несколько лет дом стоял пустой, и осенней ночью мимо него было страшно проходить. Потом высокое начальство окончательно махнуло на него рукой и отдало народу. Народ в полном восторге вселялся, а следующий приступ восторга бывал обыкновенно в тот день, когда удавалось из дома выехать на другую жилплощадь. Думаю, там понемногу должно было образоваться что-то вроде заповедника глухих.
Вот поэтому я и спросила, не строили ли в последнее время в цеху каких-либо стенок или перегородок. Бригадир поклялся, что давно уж ничего не строили.
– Ну, тогда… – я набрала воздуху столько, что даже пресс окаменел, и заорала не слишком громко, но внушительно: – Ба-ра-баш-ка-а-а-а!!!
Если на правильном регистре держать голос, то он даже от решительного ора не срывается. Однако слушателей поражает наповал. Мои, во всяком случае, попятились. Тот, кто подвывал в агрегате, тоже замолчал.
– Боится – значит, уважает, – удовлетворенно отметила я. – А теперь попробуем-ка сесть в засаду. Может, удастся разобрать хоть слово…
Почему-то и мои соратники по ловле барабашек, и бригадир поняли это дело так: нужно всем четверым вколотиться в крошечную каморку, где со всех сторон врезаются в бока края длинных полок, и там замереть.
Мы и дышать-то старались потише. Мы и мысли-то отключили, только слух оставили – чему очень способствовала темнота. И дождались – опять скулеж поднялся.
– Еле? Какое еле? – первым
– Тихо… Мелет… – перебил тот авантюрист, что неженатый.
– Что – мелет? – хором зашипели мы.
– Барабашка мелет…
– На чем?..
И тут довольно внятно прозвучало:
– Е-ме-ля-а-а…
– Какая еще емеля? – спросил бригадир.
– Да нет же, «не мелет», – поправил женатый авантюрист. – Это он про технику…
– Смотри ты! Грамотный…
– Чш-ш-ш!
Барабашкин голос гулял по железной дуре (для меня все, от мясорубки и до синхрофазотрона, железная дура). Вдруг он раздался совсем близко, и мы разобрали отчетливые слова:
– Мели, Емеля!
Тут до меня дошло, кто колобродит в недрах техники.
– Твоя неделя! – выкрикнула я, распихивая соратников и выбираясь на оперативный простор темного цеха.
– Емелюшка!
– Кыш отсюда! – приказала я. – Нет тут никакого Емели! Кыш, кому говорю?! А то я тебя сам знаешь чем!
Имелся в виду окей.
Повернувшись к каморке, я сказала весомо, словно не слова, а золотые червонцы счетом выдавала:
– Больше никаких барабашек не будет. Он ушел и не вернется.
– А вы откуда знаете? – испуганно спросил бригадир.
– Я его прогнала. Сейчас техника заработает.
И точно – заработала…
Оба моих несостоявшихся поклонника, женатый и неженатый, как-то сразу заторопились домой. И я их понимаю. Думали – такая себе девочка в кроссовочках, непритязательная, с глазками, с ножками, с диктофончиком каким-то дурацким, а оказалось – ведьма!
Поскольку не в первый раз я сталкивалась с законным мужским страхом перед женщинами чуть выше себя по уровню интеллекта или способностей, то и не обиделась. Чешите, милые, по домам! Свежими анекдотами я вас снабдила, а больше вам и не нужно.
Но бригадир расставаться со мной не спешил.
– Как это у тебя получается? – спросил он.
– Как? Ты пословицу-то помнишь? А, дядя? – довольно сердито спросила я. – Мели, Емеля, твоя неделя!
– Как не помнить!
– Ну вот – барабашка пословицы любит. Ему сказали – он и ушел. Если у тебя дома заведется – ты его тоже тем же попотчуй. Только чтобы человеческое имя в пословице было!
– Какая еще пословица с именем? – не понял он.
– Тебе сколько лет, дядя?
– Шестьдесят второй.
– Так ты еще должен помнить, как по-русски говорят.
– А я что, не по-русски, блин?!
Я посмотрела на него. Действительно, человек и сам не заметил, как перешел с родного языка на блинно-хреновый.
– Ладно, потом поймешь. Пойду я. Хай!
– Хай! – с большой радостью, что может соответствавать молодежи нужным словечком, ответил бригадир.
Глава четвертая Пошло вкось да врозь – хоть брось