Аванпост

Рэйтё Енё

Было еще темно, когда восемь человек тронулись в путь, среди них Голубь, позади фельдфебеля Латуре. Рядом с ним оказался русский студент Ильич. Ильич, или, как его звали в легионе, Малец, часто дышал, что есть верный признак переутомления, при котором расширяются сосуды легких…

– Проклятый поход… – сказал он свистящим шепотом. – Знать хотя бы, куда идем, ведь Сахара в этих местах не изучена…

– Глупости, – успокоил его Голубь. – Оазис Мурзук – узел караванных путей из Марокко и Алжира…

Малец горестно

покачал головой.

– Я знаю больше простого солдата. Мурзук -последний оплот цивилизации. Оттуда до экватора доходили только несколько ученых. Этот район всегда вызывал интерес, потому что если найти путь через Мурзук до провинции Нигер, то можно будет построить до Верхней Гвинеи железную дорогу. Из-за этой дороги здесь были и Хорнеманн, и Барт, и самым первым Светоний Паулин, и все они погибли. В провинции Нигер остался еще огромный кусок ничейной земли, которым завладеет тот, кто быстрее до него доберется.

:– Скажи, Малец, где ты нахватался стольких никому не нужных сведений о путешественниках, которые во все суют свой нос?… Чистое безумие в твои годы копаться в такой ерунде… Дойдем до Мурзука – и все…

– Ошибаешься. В Мурзуке укрепления спаги и сенегальцев.

– И это ты знаешь! – с некоторым подозрением уставился на него Голубь. В последнее время он недолюбливал солдат, располагающих необычными познаниями. Тайны, тайны… Тьфу!

Малец смутился.

– Знаю… Мне стало это известно случайно, благодаря одной даме… Я многое знаю, мне в разных обстоятельствах рассказывали кое-что интересное о политических интригах здесь, в Сахаре…

– Очень тебя прошу, поделись этим «интересным» с кем-нибудь другим. Я, братец, тебе честно скажу, меня гораздо больше занимает твоя последняя любовница, в том случае, конечно, если ее милость говорила что-нибудь забавное, а еще ее любимая песня, которую я тебе как-нибудь сыграю на губной гармошке.

Малец испытующе посмотрел на Голубя.

– Мне кажется, ты притворяешься. Если бы мы говорили искренне…

Да что это с ними? После того как он отмочил ту первоклассную шутку с Троппауэром, расхвалив его стихи, все хотят почтить его своей откровенностью. Сначала граф вздыхал об искренности, теперь вот этот Малец…

– Оставим искренность, старик. Что толку сейчас мусолить семейное прошлое. Растратил, и точка…

– Да нет…

– Ну тогда проиграл в карты – и делу конец.

– Все было не так…

– Хорошо-хорошо… Убил – и забудем об этом.

Малец вскинул голову.

– Откуда ты знаешь?…

– Да здесь у всех одно и то же. Проиграл, убил или растратил, ну еще женился ненароком при живой жене или что-нибудь такое. Забудь ты об этом… Я тебе говорю.

Латуре время от времени оглядывался на болтающих легионеров, но молчал… Беседуй, голубчик, беседуй… Можешь даже покурить, но потом… Когда настанет подходящий момент… Nom du nom…

Палило солнце, и отражавшийся

от песка ярко-желтый слепящий свет, казалось, с шумом бил через глаза прямо в мозг, с этого бескрайнего, вечного моря холмов, невыносимо… Уф-ф…

– Шевелите ногами, канальи!… Вы не на прогулке… Марш легиона запевай!… Un… Deux… Trois… Allons!… [ Раз… Два… Три… Начали!., (фр.)]

Из пересохших почти до трещин глоток вырвались бессильные, фальшивые, хриплые звуки:

Tin t'auras du boudin, Tin t'auras du boudin…

На все плевать, нас некому ждать,

На все плевать, нас некому ждать… (фр., арго)

Бух! Грохнулся оземь Коллер, плотник…

Nom de Dieu!…

С ним остался другой легионер. Раскинули палатку, будут дожидаться роты…

– Garde a vous… En avant… Marche! Патрульный отряд продолжал свой путь по Сахаре.

Уже без песни. Фельдфебель не возобновил команду. Экие неженки! В его времена, когда в моде были колодки, ямы и прочие наказания, когда отставшего привязывали к телеге, чтобы он шел или его волочило, как ему будет угодно, когда со свалившегося в пустыне легионера просто снимали снаряжение и проходили мимо, тогда еще пели, а кто не хотел или не мог, того привязывали к колесу, чтоб он сдох… Но теперь другие порядки. Газетные писаки столько носились с легионом, столько всего понастрочили, что командование о том только и думает, чем бы еще скрасить службу в легионе каждому городскому бродяге и проходимцу…

– Я тебе скажу, Голубь, коли ты интересуешься. Это тайна, но я скажу.

– Нет! – испуганно вскричал Голубь. – Если тайна, не интересуюсь и очень тебя прошу, ничего не говори…

– Но… лучше, если ты будешь знать…

– Нет, не лучше!

– Пройти туда… до сих пор считалось дерзкой затеей… Дороги нет… Через Мурзук это вздор, оттуда до Нигера еще никто не добирался… Они даже создали пост… Величайший скандал двадцатого века… Люди мрут как мухи и дорогой, и там… но им нужен путь до Гвинеи… Тимбукту слишком далеко на запад… неудобно… Уф… больше не могу…

Еще один солдат, шатаясь, подался из строя… Его тоже оставили ждать роту с напарником покрепче.

…Если бы старый добряк Латуре не зыркал то и дело так грозно в его сторону, он бы попробовал сыграть ребятам, вдруг поможет от усталости…

Хм… Он все-таки попробует… Ну что будет? Вот ведь почти все курят, а он молчит… Ну заорет, чтоб прекратил. В такой мелочи Голубь ему не откажет.

Печет солнце…

Уже шесть часов идут они по бесконечному желтому морю, как вдруг Латуре в изумлении вскидывает голову. Он слышит какой-то мелодичный, тихий, свистящий звук… Что это? Сейчас на последнем, самом трудном этапе смертельного марша, ибо ровно час отделял их от стоянки и отдыха… Что это?