Авадон
Шрифт:
Ого, мысленно присвистнул Лимек. Чертежи, говорите? Похоже, дело зашло дальше чертежей. Как там? "Тестирование аппарата Петерсена поручено мастеру-наладчику Мёллеру". Но инженер не удержался и решил проверить аппарат дома... По-хорошему, следовало бы прошерстить весь особняк, от подвала до чердака - только Лимек не знал, что именно искать. И потом, это уже наверняка сделали трискели, например, во время сегодняшних похорон. Трискели - известные мастера по части негласных обысков... Интересно, кто такой упомянутый Альбиной фельд-полковник Шварц?
В задумчивости сыщик подошел к окну и отдернул штору. Зря: окна кабинета инженера Петерсена выходили прямо на Бездну.
Из-за
Бр-р, ну и семейка. Дочка любит прогуливаться по Набережной, а папенька в часы раздумий созерцает эманации Бездны прямо из окна кабинета. Точнее, созерцал - пока не наложил на себя руки. Дочка тоже пыталась, но безуспешно...
Повинуясь старой привычке доводить дело до конца, Лимек прикоснулся ладонью в керамическому боку печки (холодная), присел на корточки и открыл заслонку. Внутри лежала горка свежего бумажного пепла. Перед тем, как свести счеты с жизнью, Персиваль Петерсен сжег все бумаги из письменного стола.
Интересно, обрадует этот факт Ксавье и Валлендорфа или наоборот, огорчит? Впрочем, спешить с докладом не следует. Остался еще мастер Мёллер.
Лимек вышел из кабинета в узкий и темный коридорчик, пол которого устилал очень толстый, скрадывающий все звуки ковер. Справа была лестница, а прямо - дверь комнаты Альбины. Уйти, не попрощавшись, было бы невежливо.
– Госпожа Петерсен?
– Лимек постучал в дверь.
– Я закончил, госпожа Петерсен...
– Заходите, не заперто, - отозвалась она.
Лимек толкнул дверь, машинально отметив (и удившись), что замок - врезной, двухсувальдный, с защелкой и фиксатором, и очутился в комнате с розовыми обоями, больше всего напоминавшей рабочее помещение средней руки борделя где-нибудь в Ашмедае. В свое время Лимеку часто доводилось бывать в заведениях этого веселого района - сперва по работе, а потом он почти месяц - это был январь сорок седьмого года - практически жил в такой вот комнатке, сменяя девиц и стараясь не трезветь. Потом деньги кончились...
В центре спальни Альбины стояла громадная, невообразимо вульгарная кровать с балдахином, украшенная позолоченными купидончиками и застеленная атласными простынями алого и черного цветов. Сие ложе было не убрано и завалено ворохом платьев. Нижнее белье было разбросано и по постели, и по полу: панталоны, бюстгальтеры, корсеты, комбинации, пеньюары, чулки и прочие ажурные и полупрозрачные предметы валялись прямо под ногами. Всё - дорогое, но совершенно безвкусное. Видимо, хозяйка долго колебалась, что надеть на похороны отца...
Сама Альбина, сменившая коктейльное платье на газовый, ничего не скрывающий пеньюар, сидела в углу комнаты перед трельяжем, таким же пошлым, как и кровать. Услышав, что Лимек вошел, Альбина развернулась на стульчике и, скрестив обтянутые черными чулками ноги, переплела руки на коленке, подчеркнув ложбинку между грудей.
– Ну?
– спросила она низким, чуть дрожащим голосом.
– Нашли что-нибудь интересное?
Зрачки у нее были - две крохотные точки, радужки маслянисто блестели. Альбина хищно втягивала воздух. Похоже, пока Лимек обыскивал кабинет Петерсена, она перешла от сигареток к тяжелой артиллерии.
– Увы, сударыня. Ничего, что помогло бы мне в работе.
– Не желаете продолжить поиски здесь?
– спросила Альбина, откинувшись назад и бесстыже расставив ноги. На ее черных трусиках спереди было вышито ярко-розовое сердечко.
– Нет, - сказал Лимек твердо.
– Я закончил.
10
От Бельфегора до Вааль-Зее - три остановки на трамвае и еще шесть - в грохочущем и продуваемом вагоне надземки. Преодолев это расстояние, Лимек словно бы совершил путешествие на другую планету, причем значительно более грязную, убогую и опасную. Между роскошными особняками Бельфегора и многоквартирными трущобами Вааль-Зее лежали не только пара километров городских улиц, между ними была пропасть экономическая и историческая.
Самое парадоксальное, что когда-то именно здесь, тогда еще в пригороде, на уютных берегах реки Вааль-Зее предпочитала селиться знать. Аристократы воздвигали здесь родовые поместья на почтительном расстоянии от Бездны и в сравнительной близости от королевской цитадели. Все изменилось в одну-единственную ночь (что, впрочем, характерно для истории Авадона). В хрониках ее именовали Ночью Плачущих Стен. Шторм, оцененный преподобным Тангейзером в шесть с половиной баллов, унес жизни большей части населения Вааль-Зее и сделал все строения в округе малопригодными для жизни. Остатки аристократии спешно перебрались на холмы Бельфегора, а полвека спустя канцлер Вальсингам распорядился снести все зараженные дома, загнать реку под землю, а район застроить многоэтажными общежитиями для рабочих. Сколько именно рабочих вскоре потребует Фабрика тогда не знал никто, поэтому Вааль-Зее оказался хаотично и бестолково забит уродливыми кирпичными коробками, между которыми извивалась ржавая эстакада надземной железной дороги.
Здесь же разместили канализационный коллектор и очистные сооружения, построили гидроэлектростанцию, и вскоре подземная река превратилась в сточную канаву, а Вааль-Зее начал задыхаться от смрада испражнений всего Авадона. Во время предшествовавшей войне экономической депрессии доходные дома перестали приносить владельцам хоть какой-нибудь доход. Мало кто мог оплатить квартиру целиком, и тогда в Вааль-Зее появились первые коммуналки.
После войны личным приказом канцлера Куртца гигантский пустырь перед Продкомбинатом был расчерчен на ровные квадраты: так заложили новый спальный район, названный позже Левиафанией. Панельные дома Левиафании строились быстро, квартиры в них стоили относительно дешево, к тому же банки Маймона вовсю продвигали программу ипотеки, и вскоре Вааль-Зее превратился в гетто для тех, кто не мог позволить себе ничего лучше.
Лимек и сам снимал здесь квартиру, всего в шести кварталах от дома номер двадцать три по улице Прощенных, где жил мастер Мёллер.
В дверях подъезда Лимек столкнулся нос к носу с виденным на похоронах и, как выяснилось, навещавшим инженера Петерсена незадолго до кончины последнего странным типом. Тип, одетый во все тоже коверкотовое пальто с каракулевым воротником, тоже узнал Лимека и хищно оскалился, сверкнув золотым зубом, что, видимо, символизировало вежливую улыбку. Лимек посторонился, уступая Коверкотовому дорогу, и тот насмешливо раскланялся, поднеся руку в черной кожаной перчатке к узким полям тирольской шляпы. По-лошадиному вытянутая физиономия Коверкотового была изъедена оспой, а на верхней губе топорщилась жесткая щеточка усов. Разминувшись с Лимеком, Коверкотовый быстро зашагал по улице Прощенных, отбивая ритм ротанговой тростью по мостовой. Лимек проводил его взглядом и вошел в подъезд.